на середине мира
алфавитный список
город золотой
СПб
Москва
новое столетие



ГЕРОЙ НА ПРАЗДНИКЕ ЖИЗНИ

(ГОГОЛЬ И ДОСТОЕВСКИЙ)


Замечание для читателя: ни одна фраза из приведённого ниже текста прямой цитатой из Гоголя или Достоевского не является. Впрочем, косвенной тоже. ЧНБ.


ТЕНЬ ГЕРОЯ

1.
За круглым столом, за зелёным сукном
толковали — и разошлись потом.
Но круглый стол и сукно зелёное
запечатлели речь раскалённую.

Ты скажи, не скрывай, стремнина судеб,
как писатель возделывает хлеб,
как от пота сползает змеиная кожа —
потому и на вид сочинитель моложе.

Впрочем, шутка моя вам покажется грозной.
Что серьёзно для нас? Или — что несерьёзно?

Не ответить одним только знаком суровым.
В мире нашем готовой не будет обнова.

Примерять её будем лишь там, за чертой.
Подойдёт ли? Ответ — как вопрос; непростой.



2.
Но тень героя! Вижу тень героя!
Смятенных чувств смешенье роковое.
Тот зыбкий образ — пламени язык;
годами юн, а мыслями — старик.

Ах, таких на сотню — все две!
Без бутылки портрет не заметишь.
Рифмы плоские, швы в голове —
краской мелкие чёрточки метишь.

И нет вопроса — демон или гений,
но зыбкое и робкое движенье.
Одно из одуряющих растений:
привычное и страшное растенье.

Не минусы одни в моей цитате,
но как назвать приятным то, что больно?
Искусство видеть — лишь в одном карате.
А мелочей в романе предовольно.

Но кто он, кто он будет, тот герой?
Философы и критики с клинками.
А праздник жизни бурей роковой
несётся к нам — и вот он рядом с нами.



ПЕРВЫЙ ДИАЛОГ


ДОСТОЕВСКИЙ
От самого детства помню — и ведь помню до сих пор, а кажется, что так крепко помнить невозможно! — мои чувства были необыкновенно живы и ясны. Я видел мир так пронзительно, как даже с помощью красок не изобразишь. Восприимчивость моя сделала со мной странную шутку: я вырос нежным и ленивым. Это — к слову. Воспитание моё мягкостью не отличалось.


ГОГОЛЬ
Э! То времена счастливые были — теперь уж так не чувствуют. И глаза будто поблекли. Чудно мне вспомнить юность! Всё шалости, пышные как майский цвет. Любая пыль сметалась с вещей и понятий от одного трепетного вздоха. Души наполнялись радостью, как вином, и казались прозрачными одна для другой. О! То было как танец на последнем дне ярмарки — помните ведь? Хоть молоды были, мальчик почти. Но уж старики сетовали на холодность сердец. Кто герой был? Воин, владеющий оружием как собственной рукою! Какая в нём сила была! Ух, как засвистит его клинок светлый, когда утром выходил на берег Днепра поздороваться с солнцем — потешить руки, в которых чуть застыла горячая кровь от свежести ночной! Взмах, ещё взмах! И, кажется, разделился на половины степенный Днепр, а герой, покрытый мелкой пылью летучей и перемолотыми от частых взмахов клинка солнечными лучами отправляется на тот берег, где страшное кладбище. Страшны мертвецы, но замирают колдовские их силы при приближении героя. И вот уж вся округа видит истинное чудо — оживает природа, как образ души человеческой. Оживает душа.


ДОСТОЕВСКИЙ
(Как на портретах юности: мягкое, несколько даже смазливое лицо с холодноватым взором из пышных русых кудрей. Стать в чёрном сюртуке, почти щегольском).

Вы думаете? Но я иного человека видел при самом начале, когда будущий роман мой грезился мне в покрытых мёрзлою слизью стенах Петербурга, накануне ареста. Герой ваш сливается с природою, он внятен ей, как и она сама. Мой же был как бы из анатомического театра, препарированный. И только вещи говорили о его живости.


ГОГОЛЬ
(Приятно округлое лицо со следами отёчности, под тёмно-русыми локонами, прямыми, как солома. Глаза сверкают тёмным огнем из-под красноватых век. На плечах — теплейшая накидка в клетку, какую носят богатые деревенские бабы. Вот, повернулся в профиль, и страшная тень его вздрогнула на бледного цвета ширме).

Вещи, говорите? О! Да тут роман, и не один написать можно! Глядите, чтобы французики не состригли вашего подшерстка, ещё не отросшего. Что за понятие! Вещи — они говорить могут, знаете ли. Что есть вещь? Кусочек материи. Вот, подсвечник, весь в пыли, потому что его экономка моя протереть не удосужилась. А он тоже говорит: я носитель света! Или вон та морда железная за окном — теперь много всяких новостей — ей вообще наречие варварское свойственно. Вещи! Характеры поразительные! Что ж. Герой мой — он как бы из предметов создан. Прошлое его — простой, огромный дом, с лавками и всем в достатке, без пышности. Герой — сильный, могучий; сильные чувства в его душе. Что теперь — горе! Вещи прихотливы, вычурны, нищи. И герой — мордашка прохиндейская. Согласны вы?


ДОСТОЕВСКИЙ
Согласен. Одно опасно. Хочешь писать жизнь, а получается карикатура. С вами такого не случалось? Со мною по молодости — постоянно. Избавиться невероятно трудно, тем более, что все окружающие сразу же начинают ярлыки вешать: мол, язык твой злой. А как объяснить, что не от зла все замечания сделаны, а от слёз?


ГОГОЛЬ
Не страдайте так, попусту. Смеяться у нас никогда не умели, потому и всякую попытку пошутить считают за намерение обидеть. Нет, пусть думают, что хотят, а вы пишите про вещи, разбирайте мелочи. Вам первое дело: увидеть все предметы, отраженными в зрачке смерти. Вдумайтесь: то дивное чудо! Вся жизнь, всё виденное вмещается единовременно в один небольшой зрачок, в зеницу. До шуток ли тут? И всё ж — как волнуется мир, какая игра в нём, какой призвук тонкий! И душа сама заливается счастливыми волнами, сама растягивается в доброй улыбке.


ДОСТОЕВСКИЙ
И что же? Как жить? Видеть ли сквозь прощальную гармоническую красоту мира этот зрачок, видеть образ смерти? Да имеет ли она образ? Увольте! Я и жить не смогу. Мне приятнее наблюдать было за моим героем. Как, уже препарированный, он оживать начал. Вот, щёки порозовели, дыхание участилось. А там и встал. Никто не верил — а встал ведь! И то великое чудо. Ну хоть попытку сделал — и то.


ГОГОЛЬ
Верно. На то и печать ваша — ваше время. Мой герой умирал, и я видел жизнь, как исходящие из его тела солнечные лучи, которые медленно остывали. Мины, приданные мною героям моим — лишь проявления живости их. Однако, тема наша жиденькой мне показалась. Давайте по существу — какого героя выберет совесть? И что вообще она есть — совесть писателя? Есть ли она? А? Как думаете?


Молчание.




ГЕРОЙ, ЕГО ЛЮБОВЬ И ИДЕЯ.


ГЕРОЙ
(С загадочно тёмными глазами, с характерными манерами).

Как по улице по любимой,
по сторонушке незнакомой —
молодец прошагал картинный
мимо яблоневого балкона.

Ты скажи, чужая сторона,
почему родная мне видна?
Я ж не странник и не изгнанник,
лишь страстей застарелых данник.

За балконом — чужие рожи,
на балконе — родная память.
Мы с тобою так не похожи,
мне бы только тебя не ранить.


ЛЮБОВЬ
(Наклоняется с балкона).

Рисовать меня полюбили святою девкой,
а такое лишь в книгах встретишь странных.
Мне ж — хоревтою бледною на подпевках,
на подмостках зыбких и пространных.

Что, страдалица-балерина,
хороша ль выходит картина?

И кто на неё позарится?
А говорят — красота не старится!

Я ж не та — я вся для души твоей.
И слова мои — как молчанье.
Если хочешь — зови судей,
не сдержал ты своё обещанье.


ГЕРОЙ
(На лице — страдание; мечется, рвёт волосы).

О как мне быть! Амалия и Лия!
Пикантность в том, что обе хороши.
О мысли где! О мысли где простые?
На берегу, в неведомой глуши.


ГОГОЛЬ
(Улыбается. Указывает на героя Достоевскому цепкой рукой).

Узнаёте? Хорош фрукт? Ещё не то увидите! А как похож, не правда ли?


ДОСТОЕВСКИЙ
(Взметнулся, воскликнул глубоким голосом).

Вылитый! Всё в точности. Но, чую, ещё что-то впереди.


ГОГОЛЬ
(Согласно кивает).

Пушкин говорил — Каменный Гость. Идея не его, но он ох как хорошо её обработал. Признаться, было мне искушение воспользоваться опилками. А что до языка, то — не бабье дело статьи писать. Матушка филология! Терпение, мой друг!


ДОСТОЕВСКИЙ
(В кресле, небольшой и суровый).

И то. Как-то идея героя с ним обойдётся?


ИДЕЯ
(В кирасе, с хлыстом).

Я тоже — женского рода.
Во мне — и стать, и порода.

Раз и два — проверка стройности,
три — наречие печали.
Пять — глаголы непристойности,
чтоб читатели кричали.

Не потому, что меня не нужно.
Но я — клинок, а не жемчужина.
Я злой кажусь, но я добра.
И мне украситься пора.


ГЕРОЙ
(Падает на колена).

О жизни смысл! Как я тебя искал повсюду!
Теперь — я слово дал — я буду верен и послушлив.
И наша драма превратится в чудо.
Эгей! Читатели и критики, откройте уши!


Вскакивает и начинает танцевать.


ГОГОЛЬ
(Лицо уже с синюшным оттенком, кашляет. Ещё более худой, совсем теряется в покрывале в тёплую клетку. Нос его заострился, глаза смотрят пронзительно).

Извольте видеть представление! Они все таковы, из тех, у кого наблюдается чуть таланта: очень скоро начинают жить так, как будто их никто не создавал. А посмотришь — сущие мертвяки. Не кажется вам?


ДОСТОЕВСКИЙ
(Бритая голова с чётко обозначенными скулами и запавшими глазами. Но уже пробивается вокруг тяжеловатого подбородка щетина).

Мне кажется — вообще мысль о связи автора и его персонажа надумана. Всё в ней косвенно, бездоказательно. Если вера есть, теоремы не нужно. Нужно откровение.


ГОГОЛЬ
(Блеснул глазами).
А ведь верно. С верою не в пример легче.


ДОСТОЕВСКИЙ
(Сжав руки, в задумчивости).
Было время, когда я сам себе очень напоминал своего персонажа. Общая картина такова: мороз, наледь на мостовых — страшно. И я — в казённой одежде. Но вдруг — солнечный луч; тёплый, светлый! И звон. Как из глубокой высоты. Для меня. Как будто для меня. О! Сколько я передумал тогда! И всё же — не хотел бы быть моим героем. Не хотел бы быть ничьим героем, даже самым удачливым и гармоничным.


ГОГОЛЬ
(Кашлянув, завернулся в накидку поглубже.)
Героем? Измельчало слово. Вот я бы не прочь побывать с героями дней минувших, людьми сильными и большими, как тополя над чистым озером, в котором алмазами кажутся звёзды. Они больше, чем если посмотреть на них в небесах. Отражение даёт нам увеличенное изображение, как под лупою. Но не значит, что оно верно тому, что есть на самом деле. Обман! И здесь обман! Как Пушкин говорил — обирают, что и кричать нельзя! Что касается словесности, то в ней — уверен — и вы замечали решительное сходство с продажной дамою. Я же пою как плачу. Все вещи мои — в зрачке смерти отражаются. Признаки нежные, свойственные национальности год от года мельчают. Зато единообразие, имперское золото сусальное — всё сильнее. И нужен муж духовный, чтобы мы снова увидели солнце над жестью кровель.


ДОСТОЕВСКИЙ
(Вздыхает, в плохом сюртуке).
Сравнение ваше с падшей женщиной заинтриговало меня. И вот почему. В те года я только вернулся в Петербург и едва смог найти некое занятие для содержания себя. Жизнь моя была бедная, как и у всех, одной со мной части. Но тогда познакомился я с некоей дамою, прекрасной собою и очень умной. Но то была падшая женщина. Имя у ней Евангельское было. И в том я увидел высокий знак. Меня словно бы некий ангел за руку держал. На первый взгляд история моя — сплошной вымысел, но нет.


ГОГОЛЬ
Почему же? Охотно верю. Душа человеческая рабства не терпит. Но каково-то нашему герою с его любовью?


ДОСТОЕВСКИЙ
И с двойником!


ГОГОЛЬ
(Морщится).

Идея модная, западная. У нас на все такие штуки проще смотрели, и здоровее. Все от страсти к композиции и от неумения её оживить. Объём ведь нужен.


ДОСТОЕВСКИЙ
(Развёл руками).
Нужен!


ГОГОЛЬ
То-то.


ДОСТОЕВСКИЙ
Так что герой?


ГОГОЛЬ
Страдает по любви. И хочется ему, и колется. А сам себя расколоть не может.


ДОСТОЕВСКИЙ
Идея ваша насчет «расколоть» хороша. Вот имя для персонажа!


ГОГОЛЬ
(Усаживается поудобней).
Но тише, друг мой! Слушаем дальше.



ЛЮБОВЬ ГЕРОЯ И ПРАЗДНИК ЖИЗНИ


ХОР НЕБРЕЖНО ОДЕТЫХ ЛЮДЕЙ
Мы строим, строим новый мир!
У нас есть цель и командир.
Скорее подключайтесь к нам
и стройте — вопреки векам!


СОЛИСТ
Ах время, время, ты — иллюзия!
Ты — как тяжелая контузия.
Покинь меня, моя печаль —
пусть я умру, но вижу даль.


ХОР
Мы будущее славим делом,
мы преданы душой и телом,
об остальном заботы нет.
Скорей обет или обед.


ГЕРОЙ
Что за люди — странные! Какая в них тайная сила и мощь! Нужно разобраться. Кто вы, откуда пришли в наш мир? И верно ли, о чём говорите? Я ж человек взглядов патриархальных. Но какова идея! Идея какова!

Бегает, схватившись за голову.


СКРИПАЧ
(Выходит из-за хора).
Хорош, голубчик! Борзый.
(В сторону).
Когда-то и я таким был. Э! А у нас в старину — дед говорил — на свадьбе дивно играли! Как всплакнет скрипка, а за ней — подруга её, такое веселье! Э! Не как нынче!
(Подпевает).
«Чёрные очи,
звёздочки ясные!
Бурные страсти,
доля несчастная!»


ИДЕЯ
(В полном вооружении).
В строй, в строй! Гуманность — факт непростой!
Герой мой, постой!
И все бегом — располагаться на постой.
Где сверхзадача? Сверхзадача!
Одна надежда и удача.


ГЕРОЙ
(Подпевает скрипачу).
«В страсти сгораю
и пламенею.
Быть умоляю
женою моею».
(Бросается на колени перед Идеей).
Одно слово, одно только слово! Выслушайте меня, умоляю вас. О! Не напрасно пришли вы сюда — знали же, что опасен бываю, и всё же пришли. Одно слово, одно только слово скажите — любите меня?


ЛЮБОВЬ
(Неожиданно входит).
Ах, какой ужас! О, я несчастная!


ИДЕЯ
Выбирай: она или я.
(Уходит).


Герой остаётся на месте, неподвижный.


СКРИПАЧ
Хороша недолга. Да что-то мирно они разошлись. Ни слёз, ни жестов. Э! То ли дело в детстве, как дед рассказывал, на свадьбе. Не пьяны ещё, а уж вся поднаготная...
(Подпевает)
«Верь — я люблю тебя,
сладко с тобою,
только не буду
твоей женою».


ГЕРОЙ
(К Любви).
Вот так ты всегда! Применяешь испытанное оружие — ревность. Ты мне надоела. Я самостоятельный человек, и свободен делать всё, что хочу. Зачем ты запрещаешь мне делать то, что хочу? Я и родителям такого не позволяю! Самодурка! Интриганка!


ЛЮБОВЬ
(Изумлена).
Да что ты! И в мыслях нет! Но как же — я?


ГЕРОЙ
А указывать человеку на его недостатки — прилично? Я всегда подозревал, что тебе не хватает воспитания! И откуда этот тон? Ты что — основная? С недостатками других людей нужно мириться, мириться, мириться!


ЛЮБОВЬ
(Плачет).
Но как же — я? Послушай! Может — всё снова, возродимся?


ГЕРОЙ
Нашла идиота! Чуть что — так сразу, всё заново. Я твои привычки хорошо изучил! Прощай! Посмотрю, как ты без меня будешь существовать. Понаблюдаю!
(Забрасывает длинный шарф на плечо и гордой походкой удаляется).


ЛЮБОВЬ
(Вслед герою).
Милый, милый!
О пища маленьких предметов,
дом без вопросов и ответов,
немая тишина в ответ!
Пусть звуков нет, но где же свет?


СКРИПАЧ
Не смотри на них. Пойдём, сыграю.
(Уходят. Слышится пение).
«Сам ли не знаешь
страшную тайну —
видишь мой перстень,
кольцо обручальное.

Милая замужем —
горя не скрою.
Жизнь моя связана
с чужой женою».


ХОР НЕБРЕЖНО ОДЕТЫХ ЛЮДЕЙ
Жизнь моя связана
с чужой женою!


СОЛИСТ
Чёрные очи —
звёздочки ясные.
Бурные страсти,
доля несчастная!


ХОР
Бурные страсти —
доля несчастная!


ГЕРОЙ
(В слезах, вбегает).
Так и есть! Вокруг праздник жизни. А я опоздал. О несчастный! Что теперь? Что со мною делает увлекающая и страшная мелодия, тонкая, пронзительная, сокрушительная? Ноги сами подгибаются, и вот, пляшу уже. Эй! Веселись, душа, чтоб тебе пусто было! Не вся жизнь ещё прошла, да мы посмотрим! Музыки! Музыки!
(Пляшет).
И вот оно — исполнение желаний, легко и безболезненно, словом — праздник жизни. И я — герой на празднике жизни, и страшно мне! Страшно!
(Падает, схватившись руками за голову. Выстрелы).



ВТОРОЙ ДИАЛОГ


ГОГОЛЬ
(Довольно потирая руки).
Ну как вам, хороши персонажи? Изюмины! Э-эх, какое раздолье для нашего брата! Успевай пером махать! Как бы свыше приходят краски и образы, и стелятся, как укатанная дорога под колёса. О! Только рукою пошевели — и десять тысяч с каждой стороны лягут, вражья сила! Как в счастливые времена, как в старину!


ДОСТОЕВСКИЙ
У меня лишь немного возражений по декорациям. Они должны быть более суровыми, тоскливыми, в духе наших пейзажей. Мне думается — Петербург подойдёт.


ГОГОЛЬ
Воля ваша — пишите! Только мне в Петербурге все характеры напоминают карикатуры, хоть бы и отчасти. Мрачновато!


ДОСТОЕВСКИЙ
(Оживился, глаза блестят. Гладит солидную бороду).
Зато сила! Какова сила! Пронзительность — почти диккенсова, а мощь — и не сравнить! За что люблю. И характеры — одна Татьяна Павловна чего стоит!


ГОГОЛЬ
Вам бы всё тонкости, что под столешницею лежат! А вот смогли бы — так вольно, как на сельской свадьбе, и со скрипкою? Чудо как умели веселиться — не ваши воды.


ДОСТОЕВСКИЙ
Но герой, герой! Ведь сильная душа, решительная, способная очень глубоко и ясно чувствовать. И совесть у него — тонкая, лишь подпавшая действию привычек.

ГОГОЛЬ
Что герой ваш? Одно обещание! И ваше притом. Что герой? Тень, символ, значок малый. А вы говорите — характер! Вона — характер! И не хотел, а убил. За химеру, за цветок папоры! Вы такого искали?


ДОСТОЕВСКИЙ
О, не торопитесь! Глядите, какие тучи на горизонте! Хотелось бы предупредить, да не могу. Потому и ворошу листву осеннюю — зима скоро. Кто ещё напишет, кто расскажет? И упоминать стыдно. А ведь найдут из нашего времени кого гением назвать, кому покланяться. Я о том, а не о чистоте замысла. Она, может, у Пушкина была, а нам-то что? И всё же — характер пронзительный.


ГОГОЛЬ
Не согласен! Вы о скорбях всё, а я — о празднике жизни. Вы о сострадании, а я о счастье, нашему ощущению доступном. Э! Мне всё — Сорочинская ярмарка, в последний день. И пыль мёдом кажется. А скрипки! Таких не слышали вы.


ДОСТОЕВСКИЙ
Кажется, понимаю, о чём вы! То — как голос Полины, как звук шагов её. Все чувства вмиг взлетают — парижские голуби к ладони с хлебом. Мне всё — Европа в последний день. И негромко, но явственно — сумасбродная тоненькая мелодийка, не мелодия даже. Но что в ней? И слёзы, слёзы. Столько лет прошло, а она всё звучит, всё так же молода и хороша. Понимаю вас, говорите, прекрасно говорите!


ГОГОЛЬ
Кружится жизнь человеческая как последний день ярмарки, накануне осени, в медовом мареве. Позовешь друга — не услышит! Да и не мудрено — сколько выпито знатного мёда, от которого голова легкая, а ноги, что поначалу плясали на славу, тяжелеют мгновенно! И вот уж спит человек под возом с поклажею своею, на который, кажется, и вся жизнь его погружена, и не слышит голоса, а только дивное пение, да ещё скрипки. Зовёшь его, а ноги сами — топ, да топ, по бархату тёплой и дородной земли, какой в мире, наверно, и нет больше. И в чудном танце сплетаются ленты и цветы, и дыни, с ребёнка ростом — всё танцует, всё сладко млеет в счастливом сумраке предвечернем. Зачем танцуют, как называется танец? Спроси — не ответят! Лишь острый ночной холодок заставит замереть плавно качающиеся фигуры — каждую в том жесте, в котором застал. Тогда ясно станет, что всё пышное великолепие уместилось в одной только сокрушающей точке — в зенице небытия. О как страшно! Какой ужас сковывает оледеневшие члены! И рвётся из души вопль изумления. Но полно. Уж вокруг — мир, в котором никакой звук не доходит чуткого уха, а только стремительное парение, только лёгкий трепет чудного ожидания.




кухня
гостиная
станция
на середине мира
новое столетие
город золотой
корни и ветви

Hosted by uCoz