на середине мира
алфавит
станция
новое столетие
вести
у врат зари
СПб



ЛИЛИТ   МАЗИКИНА

КАК МОЖЕТ БЫТЬ



Как может быть

Однажды моя дочь подошла ко мне и спросила:
— Мама, как может быть, что человек убивает человека?

До того, как моя дочь родилась,
никто не предупреждал меня, что у девочек бывают такие серьёзные глаза.
Я видела тысячи картинок с девочками.
Они были весёлые, грустные, задумчивые, внимательные.
Никто не захотел нарисовать девочку с серьёзными глазами,
и я была не готова.

— Мама, скажи мне.

А что может сказать мама?
Я могу рассказать, чем оправдывает себя человек, убивающий человека.
Я могу рассказать, по каким причинам человек убивает человека.
Я даже могу рассказать, как он это делает.
Тем более, что разработаны целые механизмы —
как человеку убить человека.
Целые системы.

У моей дочери смертельно серьёзные глаза,
и я, наверное, никогда не смогу объяснить ей:
к  а  к  м  о  ж  е  т  б  ы  т  ь,
ч  т  о  ч  е  л  о  в  е  к
у  б  и  в  а  е  т
ч  е  л  о  в  е  к  а.

— Мама, что значит «Каин, Каин, где брат твой Авель?»




Астры

Небо глазасто.
Лето цветисто.
В сумерках астры
светят лучисто.
В городе пусто.
Окна-невесты
тысячеусто
шепчут авесту.




После

по переулкам московским смеясь от избытка
цокать подковками каблуков на танцевальных
всем своим окунаться в город открытку
и с фонарями кружиться будто по бальной
окна подсвечены кроны в космосе тонет
где-то блестят за спиной гламурных витрины
трогает серьги ветер путаясь в звоне
трогает ноги ветер путаясь в длинной




Por quién preguntas

А я отреклась от фамилии
и распрощалась с отчеством.
Под ветер танцуют дикие лилии
с моим одиночеством.
Как же не улыбаться мне,
снова познав отрочество?
Идём по дорогам земли чужестранцами
с моим одиночеством.
Кому-то милей в объятиях,
а мне — необъятности хочется!
Луна умоляет не пересиять её
моим одиночеством.
Стряхнув с себя пыль хранительства,
отныне хожу — пророчицей.
В городе стылом осталось — со-жительство,
я же есть — одиночество.




Фламенко. Волгоград

Черны цыганские окна:
слепы бараки.

Под ливнем ноябрьским мокнут,
сутулясь, хибарки.
Ветром ноябрьским стонут
трубы печурок,
гудят квадраты заслонок
низко и хмуро,
полночные сны выпевают
мальцам-цыганятам.
А в окна клёны кивают,
бурей распяты.

Черны цыганские окна:
слепы бараки.

Поёт тихонько и тонко
девочка братику:
у брата болят коленки,
заснуть не может.
Висит на копчёной стенке
картинка с боженькой.
Завтра вернётся мама,
принесёт картошки,
не плачь так отчаянно, маленький,
потерпи немножко.

Черны цыганские окна:
слепы бараки.

Горит свеча одиноко —
ни светло, ни жарко —
печка уже не топится.
Старая бабушка
колет пальцы, торопится,
чинит рубашку.
Воздух в доме тяжёлый —
дух берлоги
жжёный, стужёный, лужёный —
людского логова.

Плачут во сне цыганки —
щёки мокры.
Цыганкам вставать спозаранку —
при чёрных окнах.
Снятся старым цыганам
кони в небе.
Снятся ребятам малым
горбушки хлебные.
Скорчившись, дружно дрогнут
в привычном мраке.

Черны цыганские окна:
слепы бараки.




Рубен Топкарян

Когда весь город клонится ко сну
в вечерней истоме,
Рубен целует детей и жену
и уходит из дома.
Рубен Топкарян не наденет шарф,
носки и галоши:
Рубен Топкарян залезает в шкаф
играть на гармошке.
Прижавшись губами ко рту жестяному,
смежив ресницы,
он дышит, чтобы во тьме стенной
запели птицы
и чтобы дюжина язычков,
дрожа от страсти,
нежной текли бы в ночи мечтой —
слаще сласти;
и выдохи вдруг заискрятся, ясны,
в сачках октав...

А дети спят, не зная, что сны
приходят из шкафа.




Три минуты из жизни Чехова

Где-то под Москвой,
в сером маленьком городе,
в темени душной,
накуренной,
кабацкой,
глядя себе под ноги
отрешённо и гордо,
девочка танцевала
что-то цыганское.
Грязные рыночно,
в углу темнели шлёпанцы,
пальчики, придерживая,
юбку
тискали,
и голые ножонки,
обугленные солнцем,
рассказывали своё,
будто не под Шуфутинского.
Короткие до стремительности
три песенные минуты
мужчины смотрели внимательно,
красноглазые,
пьяные.
Когда девочка ушла,
забрав шлёпанцы и монеты,
кто-то произнёс:
«На то они и цыгане».




В городе крыши мокры

Над нитью задумалась мойра,
тяжёл её взгляд;
а в городе крыши мокры —
стеклянно блестят,
плывут ручейками улиц
кувшинки зонтов,
и тучи уже разомкнули
чернильность рядов.
По лужам бегут мальчишки
в рубашках-флажках
и смотрятся пьяной вишней
мячи в их руках.
Чудесные, милые мойры!
Не надо спешить —
в городе крыши мокры
и праздник души…




Лотос

У меня на столе — белый лотос
на зелёном листе.
Мне его подарила дочь
девяти с половиной лет.
Она вчера создавала мир
из цветной бумаги:
котёнка, щенка, новогоднюю ель
и белый лотос.
она уехала, забрав мир с собой —
а лотос оставила мне.




Ту, что простит

Ту, что простит, ищут — чтобы предать;
сладкие сети из славословий расставив,
ловят на лесть, на обман, и, о да,
на подмену: мудра — ты, что всегда
выгодна; гордая — значит, пустая,
глупая, злая, как же она без креста, и
как же она без вериг, без ярма, без седла?
Боже, спаси от той, с которой быть честным
надо — от слова «честь»; от вместилища зла,
той, что в достоинстве женском настолько подла,
что не обманется лестью.




Немного много

Немного много меня опять,
впору в себе захлебнуться;
вместо того, чтобы в мягком спать —
в джинсах на улицу.
Кажется, в руку надо взять
сигарету — положено.
А мне — нельзя, ну совсем нельзя,
мне от банальностей — тошно.
Вместо виски и кофе — сад,
дикий до облеселости.
Сыры штанины насквозь — роса
по чёрной траве расселась.
Сыро в груди — потому что всегда.
Сыро в глазах — немножко.
Мне — беда, ну совсем беда,
мне с человечества — тошно.




Быльё

Быль порастает быльём, травами — травмы,
маками — мертвецы.
Больше не будет больно, выйдет отрава —
её соберут жнецы
серебряными серпами, скинут мякину,
в пыль быльё истолкут,
смешают с водою в тесто — серую глину —
поставят в кут.
А после — хлебцев налепят, в печного чрева
заложат жар;
затянут песню, и прямо в огонь из хлеба
вылупится душа.




Тени

Иди себе, путник, мимо. Иди себе, путник, прочь.
Что тебе делать в Гаммельне, проклятом городе?
Здесь танцевать на площади и крыши каждую ночь
сходятся тени, серые и остромордые.
Сцепившись хвостами, лапами и кончиками усов,
мчат колесом хоровода по улиц канализации;
катятся, ужас вселяя в гладких домашних псов,
катятся, сотрясая мосты резонансами,
катятся — бьются от писка стёкла ночных фонарей,
катятся — сыпятся окна бледными звонкими брызгами,
катятся. Хмуро смотрят вслед им лица дверей,
врозь от тени теней кошки прыскают.
Но стоит заре, обнажая город, стянуть платок
с неба и отразиться в небо с асфальта осколками —
тени сливаются в плотный и пёстрый людской поток;
спеша на работу, трафик трамбуют пробками.




Февраль. - 30

Может быть, завтра наступит лето.
Я очень надеюсь на это.
Вернутся и будут петь свои песни
птицы,
и треснут
лица
у рек, и вскроются новыми лицами.
Листьями
прихорошатся деревья,
метели уйдут в кочевье
по Белому морю
и с местными там повздорят,
и в драке погибнут, и не вернутся,
и улицы
будут всегда течь спокойно,
от запаха лип немного сонные,
мимо шиповника и жасмина, и лавочек,
будто бы панночки.




Ах, мой милый Август

Август пылок и смугло-ярок,
Дарит щедро охапки лилий,
Поцелуи в проёмах арок
Вкуса ветра и летней пыли.
Август томен и грешно-нежен,
Водит пальцами вниз по шее.
Он ленив и слегка небрежен,
И с утра только хорошеет.
Август бронзов и любит грозы,
Правда, солнце он тоже любит.
Принимает картинно позы
И смеётся мне, белозубый.
Август весел и чуть беспечен,
Держит крепко и дышит жарко.
Милый Август! — не будь конечен!
Не сбегай с Сентябрём под арку…



бегущие волны
на середине мира
город золотой
новое столетие
спб
москва
корни и ветви