ВЕСТИ — АНДРЕЙ АНТОНОВ

ЗАПАСНЫЕ ДАРЫ

В Великий Пяток литургии не положено

Типикон

В подъезде старушками пахло,
в железных кастрюлях цветы
томились в предчувствии Пасхи,
как в ветхом пределе скоты.
Прожженный диван на площадке
В табачном дыму угорал.
Сверкали Иудины пятки,
и Бог на кресте умирал.
Пожарная лестница в небо
рвалась параллельно душе,
но это сравненье нелепым
В Пяток показалось уже.
Звонок кукарекнул трикраты.
Тяжелая бухнула дверь.
И вздрогнул во сне прокуратор:
покоя не будет теперь.
Хозяйка без лишних вопросов
пустила меня за порог,
платком запечатала косы,
и комнату высветил Бог.
На столике, сдвинув лекарства,
Я грешной рукою открыл
свидетельства умного Царства
под вздохами ангельских крыл.
Молитвы прослушав сурово,
старушка под епитрахиль
склонилась, и плакала снова
О детях, погибших Рахиль:
«В колхозе работала, пела,
плясала. Роскошно жила!»
Я шил исповедное дело,
а правда сжигала до тла.
Сухарик Причастия в чаше
оживотворил кипяток,
и сердце божественных брашен
вкусило в Великий Пяток.
С причастницей, с вербной сестрицей,
простившись, я вышел в подъезд.
За башнями темной столицы
виднелся заснеженный крест.
Машины сверкали боками,
пугая прохожих за так,
и не было между веками
зазора, хотя бы с пятак.
Старуха закрыла фрамугу,
и в малосемейной глуши
псалом потянула по кругу,
не чувствуя в теле души.
И время, и память, и вечность
все мимо сознанья текли,
качая бетонный скворечник
на зябнущей ветке земли.

УТКИ

Утки плавают в канаве,
дождик моросит.
Тяжко нынче тете Клаве,
пьет «Ново-Пассит»,
чтобы весело на свете
жить, не горевать.
Улетели в город дети,
глохнет утка-мать.
Кран течет. Сантехник в глине.
Кто бы пособил.
Это было в Палестине
на горе Кармил.
Плавали в канаве утки
дождик лил и лил,
и пророк вторые сутки
в страхе уходил
от погони злой царицы
в раскаленный ад.
Солнце в лоб вбивало спицы,
плакал Галаад.
Жизнь закончилась похоже,
горько отцвела.
Глина высохла на коже,
ржавчиной сошла.
Где же Бог на этом свете,
где на свете Бог?
В городах дуреют дети.
Селезень оглох.
Буря расколола горы,
сотрясла века
так, что у врача на «скорой»
дрогнула рука.
Электрической дугою
выжгла небеса.
Сердце может успокоить
жуткая гроза.
Обломилось! Бог пророка
в молохе стихий
не явился. Одиноко
плакала Рахиль.
А потом поднялся ветер,
слабый ветерок,
даже ангел бы заметить
ветерок не смог.
Как дыхание оливы,
тихий, вековой,
он соединил разрывы
и принес покой.
И на этот древний ветер
из ноздрей земли
божьи птицы, божьи дети
крыльями легли.
Солнца золоченый хорос
гаснул и темнел.
Фесвитянин в полный голос
в небесах запел.
Он летел легко, без страха
за пределы сфер.
Мира старая рубаха —
не его размер.
За пророком тетя Клава
уточкой плыла.
Звезды — слева, дети — справа.
Так всегда жила.
До свиданья, до свиданья,
небо и земля.
Время новые преданья,
имена, вещей названья,
открывать с нуля.
Плавают в канаве утки,
дождик моросит.
Старший сын вторые сутки
пьет «Ново-Пассит».

НЕПОГОДА

Дождь идет. Все затянуло серым,
и земля, луженая теплом,
кажется прозрачным полимером,
не напоминая больше дом.
И деревья сжались, как гармони,
и меха дыханья своего
затянули в жесткие болоньи,
не воспринимая ничего.
Даже там, у самой сердцевины,
на пластинках годовых колец,
вписанные временем былины,
замотало сыростью вконец.
Мир разбух, как старая колода,
всякой форме наступил предел.
Не поймешь, какое время года
нынче Бог устроить захотел.
Глохнет день и вытолкнуть не может
Тленный дух животной немоты,
и в бессилье затевает рожи
На стекле — и прячется в кусты.
Только птицы, маленькие звери,
на столбах электропередач
все поют, своим привычкам веря,
не сходя на безутешный плач.
Вот и я, подобно этим, зверем
буду петь о счастье бытия.
Этот мир рассчитан и измерен.
Этот мир — вторая плоть моя.
Но душа свободнa от печали,
даже если вся она — печаль.
Было Слово сказано в начале,
а уж после утвердилась даль.
Что же так горюет в непогоду
человек и дуется на всех?
Бог сегодня сочиняет воду,
отметая суматоху вех.

СКВОРЕЧНИК

Под розовым ноябрьским небом
скворечник новый пустовал,
как без любимой сеновал,
как праздник без вина и хлеба.
Его воздвиг мой старший сын
на крышу старого сарая,
она была еще сырая,
и скользкая, как апельсин,
от щекотливого дождя,
прокравшегося невидимкой
на землю в цветоносной дымке,
ловушки солнца обходя.
Сын младший гвозди подавал,
размахивая гвоздодером,
и ангелы запели хором,
чтоб он не улетел в провал.
А я смотрел как древний пращур
на эту фреску Бытия,
и полноводья не тая,
глаза на первый мир таращил.
Свистели птицы в вышине,
плескалась золотая крыша,
расплавленная солнцем рыжим,
она, как озеро, на дне
хранила вид пустой скворешни
и древа крестного в цвету.
Земля могла бы на лету —
Причастницею стать нездешней
И пусть гнездовье на двоих
не обогрели Божьи птицы,
я буду помнить эти лица
счастливых мальчиков моих.
Я буду помнить, как они
сложивши рупором ладони,
скакали, ржали, словно кони,
земные величая дни.
И нашу радость не отнять,
завьюженную стихотворством,
я научусь с чудным проворством
сердца их сердцем догонять.
Зима махнула помелом,
скворечник нахлобучил шапку,
и круглым ртом зевая зябко,
все что-то шамкал о былом.

ПАСХАЛЬНОЕ ЧАЯНИЕ

От мелочных и маетных потуг
меня хранит тень маленького друга.
Давно исчез из мироздания друг,
войдя в обитель солнечного круга,
но чувствую, что тень его растет,
из года в год растет крестообразно,
поддерживая низкий небосвод,
чтобы мыслить сострадательно и связно,
и песенкой старинной новый день
встречать в объятьях с женщиной любимой —
уходит в солнце жизнь и только тень
мелькает над расписанною глиной.
Она штрихует белым небеса,
наносит цвет, обозначает формы,
сурьмой обводит красные глаза,
и приглушает ангельские горны.
Придётся ждать, мой маленький герой —
осядет пыль всеобщего испуга,
Бог Саваоф великий новострой
начнет из центра солнечного круга.
Обнимет жизнь непобедимый свет
и новоселы забренчат ключами.
Я первому скажу тебе, привет,
скажу, не бойся, смерти больше нет.
Пошли домой. Мы день восьмой встречаем,
на всю катушку праздник величаем.
Ликуй, душа! Пиши стихи, поэт.