|
на середине мира алфавит станция вести ДАРЬЯ РИВЕР Поэт. Художник-любитель-экспрессионист, который, как оказалось, плохо вписывается в формат со всеми вытекающими (хотя не могу однозначно сказать, что грущу на эту тему). Ценитель кино, особенно уважаю Тарковского, Бергмана, Феллини, Куросаву, Кустурицу. Настроение в стихах обычно — как в фильме «Апокалипсис сегодня» и мультфильме «Вальс с Баширом». Впрочем, и картины недалеко от этого ушли. В живописи люблю наш авангард, а также Эль Греко, Ходлера, Босха, Мунка. Весёлой бываю, но чаще от недосыпа.
В написании стихов у меня, как правило, то запой, то застой, который скорее можно назвать отдыхом. Периоды запоя длятся по месяцу-полтора, после чего приходится эмоционально восстанавливаться, но оно того стоит. Показываю стихи редко, даже близким, потому что для меня это очень личное, хотя, конечно, радуюсь, если приглашают опубликоваться. А в целом, наверное, чем человек меня лучше понимает, тем страшнее мне ему показывать свои стихи. Но понятой быть всё равно хочется. Надеюсь, что что-нибудь останется после меня. РАСПЕЛЕНУТЫЙ СНЕГ*** Ластик скорби из памяти моей любовь стёр, Только разум, словно вилы, остёр. Пар из далёкой бани. Стол. На столе — осётр. Странница-осетинка, Не желаешь ли осетринки? Благословлён твой побег Да ребёнок — надежды побег. Господи, час сорок. Ирода вспоминаю спросонок. Мыльница — умываться. Мельница — не сдаваться. Чёртов змеиный язык! Ты — мой раб и мой сын. Странница, наши дети — на одной кровати. И любовь грехом не окровавить. Рыба живая. Ешь! Не бойся, и это личная вещь. Если придёт смерть — Ей не посметь. Баня. В окно дует. Сидим — две бабы, две дуры. — Сколько твоему? — Шесть. — А моему-то — двадцать уже, Как за гробом — неомытый и неотпетый. Встретивший жизни победу. Побреду по цветущему полю — Больно. Как зовут-то тебя? — Не знаю. Только тащу на плечах знамя. Дети спят — и хорошо: Лишний день прошёл. Ой, нельзя с пути сбиться! Всему надлежит сбыться. Боже мой, Боже мой, Красная горошина! Дети уходят в ночь. Я —дочь, и ты — дочь. Не превозмочь. Облако золотое, облако голубое. В храме просторно, будто в спортзале. Осетриный крик небо пронзает. *** Я с ума, как с поезда, тихо сойду. Встречай — то отец, то мама. Килограммы яблок, прошлого килограммы Зацветают в саду. О горячие руки, холодные словеса! Доктор-машинист, отходящий в отпуск. В каждом из двух городов — низкорослых, взрослых — Смертоносный/животворящий сад. Губитель радости — ко мне, от меня, Обратно. Выхожу из парадной, Пытаясь маму обнять. На краю сознания моего — Змеи да антилопы. О вокзал и поезд, что мчится галопом! Мама с отцом — над чумной, обшарпанной головой. Лебеди белы, облако бело, горячка бела. Сердце — поезд гудящий. Яблоки — ящик за ящиком — Напополам. Адам и Ева. И Бог-Пантократор, что сокол. То прямо, то крыса, то криво... У памяти моей — ручной привод Вперемешку с яблочным соком. Мама, спешащая за мною в детсад. Отец — обычно. Облачно, второстолично. Смерть веры с надеждой. Вода для скрипучего колеса. Проводницу-любовь из толпы уводят с поличным. *** Мама — обогреть, Папа — обагрить Тебя, душу твою — За другую семью. О архангел Михаил, меч твой раненый! Кто тебя к груди прижмёт — Материнской груди — во младенчестве? Папа — плакать. Мертвец, Богом ужаленный, Тварными днями — После вас — нарожали, На венчание да смерть наряжали. Реаниматологом — Параджанов. Не родители окрест — няни. Мама, прижми к груди! Мама, темно, темно! Папа с чёртом ходил, С чёртом ходил через чёрный мост. Да всё зло — здесь — Гидра и гиря в сердце. Обагрить свечу Оставим насильнику-палачу. Папа нас бросил. Мама, держись! Весна плодоносит, Поёт жизнь. Все логи, все буераки — Твоим молоком. Папа — боли дочерней равен Напополам с грехом. Обагри же, обагри! Папа, папа: Семья клопов копошится внутри, У каждого — нансеновский паспорт. Горит свеча, не сгорает. Мама, спаси! Память о рае. Поезд мчит по Руси. *** Визг — изо всех щелей, скорбь — изо всех углов — Гноем и рвотой. Хорош сатанинский улов. Звёздный час — вот он! Ложь представляется дщерью добра. Велика на небе дыра. «Тятя, тятя, наши сети...» У парадной дрожит сеттер. Господи, праведной болью — По ленивым главам — Словно мячом футбольным. Близнец России — Левиафан. Господи, видишь: дрожит... Возьми же под Свой покров. Седа левая бровь. Жив. Мудрая ласточка, Голос мой птичий... Что же дома, взгляни? Взгляни. Вот на столе игла, Что красной нити дала. У двух девчонок Скоро будет мальчонка — И нарекут его Мужем монашки. Затянут псалом: «На реках...» Плевел смачный плевок. Смeётся рука: «Игла, Не сберегла ты плеву». По берегу Каялы иду... Здравствуй, Господень сеттер! Что ж ты такой серый? Визг — изо всех щелей, скорбь — изо всех углов... В надёжном гнезде сердце. Рада, что ты здоров. Воды меня объяли... *** Ковылял из чащобы Матвей — Старик, инвалид войны. Согревал его Бог, согревал глинтвейн, Холодили чужие сны. Я сказала Матвею: «Спасибо, что Живой. Что скорбел обо мне сквозь евангельское решето, Сквозь пуль одичавший вой«. Мясорубка ручная, ребёнок из школы, Держащийся на «Моменте» тромб. И взлетела птица с отрубленною башкой, С топором. Вылезал из тумана Марк, Дивился на Божий свет, Повторяя: «Да что туман? Тумана в помине нет. Только поминки по Иуде — не Искариоту — Каждую вторую субботу». Я его обняла в отчаянии: Страх стоял за плечами. Страх стоял, словно член Банды. Дети: кто на ночлег, Кто в баню. Маршировал Иоанн С бабами полоумными из бомбоубежища под крестом, Показывал на бабкины раны. Маршировал Иоанн... Нет, постой! Пусть грозит нам Господь перстом, Только рано, рано. И на мой немой вопрос: «Где Лука?» Указал на солнечные глазницы. О певец Евангелия, да не дрогнет его рука, Чтобы нам измениться. Выходила на берег Елена — Медсестра до седьмого колена — Колыбель качалась у ног: «Просыпайся, сынок...» Птица летела, трубила, Голову войне ненасытной рубила. *** Ладонь Господа моего, Господа моего Сафаофа, Удержи обернувшуюся травой, Удержи с девичьей Голгофой. Ноябрьские вечера, Кровь стрекозы ледяной. Господи, я плыла, плыла, А скорбь — за мной. Ладонь Господа всей земли, Душу не отпусти на погост. Что юродивые мне наплели — До конца сбылось. Тело, Тело Твоё — У меня на сердце. На часовенке — вороньё. Богородица смотрит — не сердится. Я плыла, плыла, Пылала, как деревни да сёла. Господи, чудны Твои дела. Господи, смех весёлый. *** Дерево-молния, тающий снег-печенег. Братья, спасители, не узнаваемы миром. «Дай починить этот провод, дай смех починить». Это моя ли, твоя ль приручённая мера? Время — к полуночи. Имя колотится в дверь. О разрешённый от скверны и гибели голос! Голубь-алтарник, раскосая мышь-старовер. Неутолимый по раю закрытому голод. Мне — упираться в плечо, что — скала на ветру. Мне — упиваться любовью, которая смертна. Падает в прорубь зажатый припадочный рубль, Капает смирна. Смирно молитву о ближнем твержу, лепечу. На руки взяли печаль мою и уязвимость. Сердце валяется в струпьях, сжимая свечу, Только душа горькой косточкой не подавилась. Небо твоё так легко, что дышать — не спугнуть. Небо моё — обескровлено наполовину. Мне — упираться в плечо и не слышать вину. Брат мой, отец мой. Не вилы, не видел, невинна. ***
«Человеку и саду его...»
Б. Кутенков Мать подходит к столетнему дому с другой стороны, Я — с другой — к пропотевшему саду и роду его. Мы — обрывки и тени, и отблески братской войны — За оврагом, за облаком, за опалённой травой. Улыбается тухлый старик: юбилей, рождество! Сколько в житницах мёртвых овец, что не могут наверх. Мама, мама, я дочь твоя, златок отряд мировой, Я — обивка гробов, я — бессонный смешной человек. Я — ошибка. Но ангелы, мамочка, хрипло поют: «Отмечайте, жируйте, танцуйте, здесь выхода нет». Мама смотрит на запад. С полей поднимается юг. Поцелуй, и — по сонной, по сонной. По трупной стране. Серафимы у царских границ. Серафимы горят. Мы оставили дом, мы оставили кладбище птиц. Слово рвётся отмщением — точный, убойный снаряд. Только сзади — подвал, где и плач, и Спаситель, и плац. Только спереди — лодка. Колодки — для тех, кто пешком. Ходит каменный Пётр, поседевшей трясёт головой. «А у нас, — отвечаю, — повозки небитых мешков. Подними, обними. Каждый первый в них — пасынок твой». Поминальной свечою на торте восходит заря. Богородица Дева. На счастье — тугой узелок. Мама, мама, я воин, и буквы с Отцом говорят. Под ногой — одуванчик, сорняк. Нулевое село. *** Звезда на цепи, распелёнутый день, балаклава. Лицо закрываю, но слышу: «облава, облава». Свистят облака над церквушкою многоочитой. Мне мишку починят до завтра, и, в общем, по чину Болящей душой — балакать с игрушечным богом, Лежать в свежем пепле, глубоко, под праведным боком. Церквушка, поведай, какого ты племени-роду? Не продан секрет, не продан. Собаки, собаки, Менты, полицаи, В хрущёвке-Сибири Хирурги мерцают Стальными шприцами. «Прошу, не снимай балаклаву — заметят, посадят», — Лев Божий поводит усами. Под праведным боком — я знаю, я вижу, я чую: Сквозь щель по берёзе сочится подбитое чудо. А долго ж на эту берёзу собаки мочились! Но не обличили. Звезда на цепи, распелёнутый снег на могиле. «Мы выжили, выжили! Стали другими, Но это не важно». Целёхонький мишка, Михайлова баржа. Церквушка-подснежник, церквушка-подранок. Залечена рана. Господь, я смиряюсь, пока разрешаешь «Ни звука, ни шагу!» Флажками обложен, Сад выстоит, Боже. ......................……....................... Свистят облака, но ни ветра, ни слёз, ни погони. Михайлова баржа. И чёрные тени — по коням. алфавитный список авторов. станция: новости вести многоточие на середине мира новое столетие город золотой |