на середине мира
СПб
новое столетие
город золотой


Торжество Православия
стихи

Последний герой:
стихи

Вино одиночества:
стихи

Русская cтарина:
стихи


эссе Петра Брандта
о Саше Попове.



ПЁТР   БРАНДТ

РУССКАЯ СТАРИНА



Бани

Помянем на пирушке братской
От Бога данный нам приют
Фонарной бани петроградской,
Где и напоют и нальют.

Ее парильные уроки
Ты проштудируешь плечом,
Сквозь матовые стеклоблоки
Согретым солнечным лучом.

Пройдя по всем трахейным трубам,
Дух отлетит гнилой и злой,
Гонимый мятой, прелым дубом
И можжевеловой иглой.

И будь ты марлею стерильной
Иль наркоманом-алкашом,
Не будешь узнан ты в парильной,
Себя явивший нагишом.

Скамья скользит от мыльной влаги,
На ней стоит жестяный таз,
На коем выдавлено «Даги» —
И ниже гордое «Кавказ».

И в час блошиного усердья
Вдруг обезумевшей толпы
О, праздность! Мир и милосердье,
И вдохновение — это ты!




Предвоенный город

Хозторг — торчит из под прилавка
В бутыли налитый бензин,
Ломбард, кондитерская лавка,
Комиссионный магазин…

Кусками шёлка и батиста
Битком набитые мешки,
Старинных грамот золотисто-
малиновые корешки.

Их сторожит учёный-книжник.
На перепутье постовой
Ногами тискает булыжник
Ещё горбатой мостовой.

Горят торговые витрины —
Грузинско-крымское вино.
На них глядят гардемарины
С рекламы цирка и кино.

В газетах модные кроссворды,
Еловых дров громадный воз,
И добрые кобыльи морды
В рядах жующие овёс.




Обводный канал

Район Обводного канала —
Союз труда и криминала,
Хмельное братство толп людских
В тени бараков заводских.

Там с крыш летит кирпич отбитый,
И дым клубится ядовитый
С парами ртути и свинца,
Тряпьём набитые корзины
У будки вохровца-юнца
И кипы грубого сырца
Необработанной резины.

Пройдясь по мостовым волной
Дождя и ледяного града,
На этот закуток земной
Циклон обрушился стеной
Предштормового водопада.

Глядят старинные эстампы
Из глубины прошедших лет
Туда, где брезжит тусклый свет
Шестидесятисвечёвой лампы.

В окне ларька застыв, кассир
В полусознаньи, полудреме,
Глядит, как кружится буксир
В холодном, мутном водоёме

Там, где сливаются следы
Бед и беспамятства людского,

Бессмыслицы и лабуды
И дурно пахнущей воды
Струи канала городского.




Пророк

Стоит, каблуком подпирая порог,
Средь скорбного мира детей
Неузнанный ими в отпущенный срок
Свидетель незримых путей.

Он неколебим, как гранит и броня
И бескомпромиссно суров,
Последний хранитель святого огня,
И тайных невидимых снов.

Он всеми отвергнутый бомж-попрошай,
Не старец, не отрок, не муж,
Оплёванный миром… Смотри не мешай
Его одиночеству, и невзначай,
Блаженства его не разрушь!




Югославия

По крупным кочкам, на полянке,
Гремит повозка сербиянки —
Дурнушка с волевым лицом
Насилу ладит с жеребцом.

Бредут с весёлым разговорцем
Грек с говорливым черногорцем
В сады, где зреют средь оград
Инжир, ткемали, виноград.

К воскресной ярмарке цыгане
Несутся в пёстром шарабане,
Хвалясь судьбой, играя с ней
Кистями, полными перстней.

Запасы серебра и злата
Томятся в лавке нумизмата —
Там, где струится тусклый свет
Старинных греческих монет.

Средь христиан, как гость незваный,
Гудит как панцирь барабанный
Вверх днищем поднятый казан
Сюда пришедших мусульман —

Потомков войска газавата,
Сюда принесшего когда-то
Устав, что чтим до сей поры,
Стамбула, Мекки, Бухары.

О, обездоленные дети
Страны, которой нет на свете!
Славянский западный квадрат —
Брод, Мостер, Приштина, Белград.




Русская старина
Русская старина на Некрасова 6
2-7-3-25-26

(из радиорекламы)

В гостиных круглых и овальных
Горит десяток люстр хрустальных,
И их огнем озарены
Предметы русской старины.
В углу сияет ларь кленовый,
Обвитый костию слоновой,
Сервант с узорчатым ребром
Блестит столовым серебром.
Дубовый стол с гербом фамильным,
Прибором мраморным чернильным,
С холодным греческим божком
И золоченым сапожком.
Сверкает вещь ручной работы
Огнями тусклой позолоты —
Старинный буковый багет.
На стенде выставка монет
Мерцает блеском красной меди.
Ее ближайшие соседи —
Потертый карточный валет,
Сосуд — загадочный предмет
Из-под борща или бульона,
Чеканный панцирь медальона,
И драгоценный остов в нем
Горит рубиновым огнем.

Как сгинули, куда бежали
Все те, кому принадлежали
Сии останки старины?
Куда судьбой занесены
Их благородные потомки?
Их славной щедрости обломки
В каком краю обретены?
Куда ведет их зыбкий след?
Одно понятно — тут их нет.

Толпою хищной, войском ханским,
Казанским, крымским, астраханским
Заселены их города,
Когда-то сданные без боя,
Угрюмой грубою ордою
Раздавленные навсегда.

Там средь разбоя и доносов,
Бензина, дуста, купороса,
Где по загаженным углам
Валялся старый пыльный хлам,
В полугнилой, полукандальной,
Убогой жизни коммунальной
Был среди прочего забыт
Тот царственный и щедрый быт.

В междоусобьях и раздорах
Прошел средь скифов и монголов
И беспощаден и кичлив,
Полуголодным, злобным нищим
Двадцатый век по пепелищам
Когда-то плодородных нив.

Русская старина на Некрасова 6
2-7-3-25-26.




ЦЫГАНЕ
(диптих)

I.
Степь, да ковыль, да земное добро —
Бубен, ковер, барабан.
В небе звезда, под ногой серебро,
А между ними — цыган.



II.
Лежат на походном цыганском прилавке
Скорняжные иглы, стальные булавки,
Веревки, замки, заготовки ключей —
потребный в хозяйстве набор мелочей.

Стеклянные банки, бутылки пивные,
Изделья слесарные и скобяные,
Цветастые кипы журнальных таблиц…
Хозяин же юн, худощав, смуглолиц.

Вдоль диких брегов голубого Дуная,
В дыму бессарабско-мадьярского края,
Твой дед погонял жеребцов вороных
Средь гордых амбиций народов иных.

Их грозная слава по свету металась…
Теперь же от них и следа не сталось.
Цыгане ж и ныне по миру идут
И древний закон свой хранят и блюдут.

Во всем, что сердцами народов владеет,
Ничто вам не нужно, ничто вас не греет,
Но в том, что годится воистину впрок,
Вы царству кумиров — достойный урок.

Прошедшие все, и вражду и невзгоды,
Никем вы не куплены, дети свободы.
И ваше святое — всего то и есть:
Цыганский закон, да цыганская честь.

Да песня — какая то ваша идея,
Как слово пророка, иль стих чародея,
Какую в себя не вместил перегной,
Прослывший ученою солью земной.

Где в гордых напевах, надрывных и сочных,
Сокрыта премудрость преданий восточных,
Сокрыто достоинство мощных родов,
Почивших в руинах своих городов.

Вы в сонном величии, как древние боги,
Идете, качаясь, по пыльной дороге,
И вечные распри народов и рас
Как будто вообще не касаются вас.

На женщинах ваших горят амулеты —
Рубин, серебро, золотые браслеты.
Их смелую поступь и гордую стать,
Как мир не старался, не смог перенять.

Темны ваши судьбы, не ясны приметы
О, смуглые дети не этой планеты,
Несите ж свой крест средь народов иных,
В горнило страстей и желаний земных.




КАРАВАН МЁРТВЫХ
(Образ из восточных легенд)

Как грозные жертвы невидимой кары
Плетутся верблюды по гребням Сахары,
Как будто плывут, утопая, по ней
Осколки разбитых в бою кораблей.

В полуденный зной, иль в кромешную тьму
Грядет караван — все едино ему,
Давно примиренный со всем и давно
Чем жизнь его встретит — ему все равно.

Как груды костей на засаленных блюдах,
Качаются трупы на сонных верблюдах,
Так, точно сидит стрекоза на игле,
Засохшие пчелы на мертвом стебле.

Так выглядит некогда яркий и сочный,
А ныне застывший гербарий цветочный.
Так, в горном ущелье, висит над рекой
Змеиная кожа на ветке сухой.

Какая кончина у них за плечами,
Сожженными солнца прямыми лучами,
Чума или смерть от бандитских ножей,
Иль лживые чары пустых миражей?


Рашид, нет сомненья, ты Богу угоден.
Ты был с малолетства силен и свободен,
И бескомпромиссно, бестрепетно в бой
Войска Газавата ты вел за собой.

Твой час роковой кто посмел бы приблизить?
Кто мог бы повергнуть, смирить, иль унизить
Твой нрав непокорный, твой воинский дар?
И всё ж ты нарвался на встречный удар.

Ты был вдохновеньем военного строя,
Ведомый звездой молодого героя.
Но смерть сторожит и лихих храбрецов.
И вот ты плывешь впереди мертвецов.

Наргис, ты стройна, как фиванская жрица!
Кто мог, египтянка, с тобою сравниться?
В мерцающем блеске дрожащих лучей
Твоих беспричинно печальных очей

Немало горячих желаний родилось,
Немало мечтательных душ заблудилось.
Однако внезапная смерть не щадит
Ни чувственных уст, ни нежнейших ланит.

Кто б ни был счастливчик, владевший тобою,
Теперь ты окончила счеты с судьбою.
И вместо толпы сладострастных рабов —
Последнее ложе верблюжьих горбов.

Каким-то прозреньем своим вдохновленный
И ты среди прочих, старик умерщвленный,
Безгрешная совесть и честь мусульман,
В твои девяносто — слепой Сулейман.

Ты смерти желал, как небесного света,
Валяясь во прахе у стен минарета,
И твой неожиданно царственный лик
Теперь горделив, просветлен и велик.

На нем не сыскать ни смущенья, ни страха,
Он зрит в небеса, созерцая Аллаха,
И ныне, ревнитель исламских святынь,
Ты птицей паришь над пространством пустынь.


Куда же ты тащишься, мертвая груда,
Куда ты идешь, караван, и откуда,
От нищенских хижин, иль грозных дворцов,
Куда, караван, ты везешь мертвецов?

Какой бессердечной мечтой обуянный,
В каком наркотическом сне окаянном,
Так страстно и истово жизнь не любя,
Какой созерцатель измыслил тебя?

Ты тягостный бред полусна-полубденья,
Откуда ты горькое злое виденье?
О, как ты уродлив, уныл и угрюм,
Бессмысленный плод отвратительных дум!

В предсмертной икоте, сквозь сырость и рвоту
Так можно отхаркнуть гнилую мокроту,
Иль старый нарыв протыкая иглой,
Костлявыми пальцами выдавить гной.

Что значит виденье такое… И ныне
Зачем ты мерещишься снова в пустыне,
Чудовищный призрак погибших племен,
Пророческий знак непонятных времен.




***
Из чаши тоски и томлений,
И мерзостей мира сего
Обманутых жертв преступлений,
Изгоев и парий его,

С которою призрак голодный
Косится на мусорный бак,
И потчует ночью холодной
Бомжей и бродячих собак,

Из чаши, что к язвам и ранам,
И к боли, стучащей в виски,
Застигнутых в море бураном
Добавит смертельной тоски,

Из чаши, с которой в убогом
Безвременьи пестуют мир,
Той самой, что выбрана Богом
Со всеми, кто изгнан и сир,

Из той, что взлелеяна адом,
Для всех поколений — одна,
Пьянящего желчью и ядом,
Древнейшего в мире вина,

В потугах своих неумелых
Чтоб всё ж научиться любить,
За здравье веселых и смелых
Пора и тебе пригубить.




Старообрядцы

Как шрифт старославянских строф,
Как крест в гравюрах в древних святцах,
Бескомпромиссен и суров
Таёжный скит старообрядцев.

Ни тени адовых бичей,
Ни злая ревность царской славы,
Ни гнев петровских палачей,
Ни все казачие облавы,
Ни степи близ Улан-Удэ,
Ни сотни вёрст болотной гнили,
Ни спецвойска НКВД
Его мужей не преклонили,

Что, как и прежде крестят лбы
И жён, что терпят всё упрямо,
И в очи грозные судьбы
Глядят бестрепетно и прямо.

Его юнцы и старики
Перед угрозами не гнутся —
Им всё равно от чьей руки
И как их жизни оборвутся.

Средь богоборческих твердынь
Им всё равно, кому в угоду
Не потерять свою свободу,
Не уронить своих святынь.


Как шрифт старославянских строф,
Как крест в гравюрах в древних святцах,
Бескомпромиссен и суров
Таёжный скит старообрядцев.

То в снежной буре, то в дыму
Стоит он тихо и убого.
Он, в этом мире, кроме Бога,
Уже не нужный никому.



ПЁТР БРАНДТ
на Середине мира.


Последний герой:
стихи

Вино одиночества:
стихи

Русская старина:
стихи

Торжество православия:
стихи

эссе Петра Брандта
о Саше Попове.

Шаги Исхода: о поэзии Петра Брандта





город золотой

Санкт-Петербург

на середине мира

Hosted by uCoz