бегущие волны
на середине мира
город золотой
новое столетие
спб
москва
корни и ветви




АЛЕКСЕЙ   ЯКОВЛЕВ


В этой игре, так похожей на шахматы, — назовем ее мир, обозначенный буквой «я», — есть еще и аномалия, ошибка. Это 65-я клетка. Эта клетка, являясь дополнительным или лишним полем для противоборства играющих сил, наделена свойствами фигуры, то есть способна перемещаться, спонтанно и в случайном направлении или же в соответствии с изменениями самого пространства игры, шахматной доски. Причем, 65-я клетка и является единственным фактором этого изменения. Чем вызвано ее существование, не известно. Есть мнение, что 65-я клетка задумана создателем игры и существует всегда, то появляясь, то исчезая. Другие справедливо считают, что это лишь домыслы игроков, ибо о ее мерцании нет никаких убедительных свидетельств. Есть и такие, которые уверены, что, при попадании фигуры на это поле, она растворяется и выходит из настоящего противостояния сил, двух шахматистов, и становится игроком 65-ой клетки. Однако, существует идея, хотя ее истинных приверженцев можно сосчитать по пальцам, о том, что 65-я клетка, эта аномалия — есть не что иное, как сама игра, ее суть и метафора ее создателя.

Алексей Яковлев. Фрагмент рассказа «65 клетка »


***
За пределом — предел, не медли,
Здесь не медь ли на трубах, пламень,
Запах жженого мяса въедлив,
Что ж, приветствую, цезарь, амен.

Мир расчерчен до кости белой,
На границах цветы ясновидцы,
Есть тропа по костям для смелых
И ковер для костлявой царицы.

Она ходит вокруг да возле,
Зазывает спокойным взглядом,
Вне игры, — говорит, — жизнь после,
А игры, — говорит, — не надо.

Ну и что, — ты ответь, — седая,
Знаю, всех ты дождешься, сука,
Мне цыганка тебя нагадает,
Когда ей протяну я руку.

Вне игры, говоришь, и что же,
От желающих нет отбоя,
Знай, вернусь, но еще моложе
И сыграю еще с тобою.




житель океана

житель океана выплыл из тумана
в образе человека есть у него фонотека
он подчинен симметрии рождения и смерти
молчания и крика,
донована и грига.

ветер качает волны, на волны ложатся сети
сыты коты апостолов на берегах незримых
на пляжах резвятся дети
греются саламандры
слушают музыкантов.

звук под водой имеет особые свойства
в каждом своем искажении он остается в пространстве
тяжестью волн истираем, ближе к глубинам —
звук исчезает настолько, что можно оглохнуть:
всем в океане известно, сколько сердец еще бьются
в спящих, заляпанных снегом
тающих подворотнях.




2-й день Великого поста

Осваивать ведическую кухню
С утра с бутылкой красного винища,
Над сковородкой риса эй-эй-ухнем,
Бродяги дхармы, где теперь их сыщешь?
Двадцатый век, тридцатый, сорок пятый,
На то она ведическая пища,
Чтоб ведать, и еще листочек мяты
И встать по ветру, пяткой в костровище…

Мир к каждому весьма несправедлив
В контексте разбираемый мгновенном,
Луна здесь обеспечила отлив,
Вино и чертичто танцует в венах.
А гости кто? Кто вовремя ушел.
Вот я один с посудою нетленной
Насвистываю Леннона с ножом,
С тарелками читаю П.Верлена.

Но мой французский лишь а пёти пё,
И жизнь как все французские глаголы,
А хочется как минимум вдвоем,
Так, чтобы каждый каждому был голый.
Не в масть, пускай, не наша эта воля,
Пустяк, забава, пыль, я пью вино,
Свисти судья, я за пределом поля,
Не мне спасать, но мне не все равно.

Но впрочем, на ближайшие недели
Тоска любая — искус ледяной,
Пришпорил печь забывчивый Емеля,
Готовит щуку нежный Водяной.




***
стоит город на семи зыбях,
солнце — жемчужина в жабрах рыбьих,
имя на языке, дворовых собак завыванье
зима началась без снега, одним названием

в безымянном мире крошится на пальцах слово
я вспоминаю строки из дзенской притчи
реки уже не реки, но рябь иного
в рысьих следах кроется нечто птичье




***
тьма цапля хвать, царапина на боку,
сколько ку напели этому сумраку,
нависли тяжелые облака,
как будто бы навека.
завари чайку, накорми собак
вроде как был друг, а теперь как враг
зря история что ли в алом соку
значит просто потери в полку

знать кругом зима свои гусли рвет
птица вдруг прерывает полет и под лед
все пророчества сбудутся наверняка
но покуда легка рука
на ее тоску — карусель, карусель
на ее метель — расстели постель
на ее косу — точи словеса,
делай ставку на чудеса.

хотя впрочем не за что зацепиться уму
je suis malade или я никак не пойму
что заставило некого сержа ламу
выйти на эту тьму
чья рука легка, пощади дурака
не цекуту пью, не сократ
встали низко тяжелые облака
ангел смотрит издалека.




***
прилив, отлив, природа ритма
но я природе человек
и потому вонзаю бритву
в век ритма. В мой кровавый век,
ничем не более кровавый, чем все,
что были до него
(расправа — показатель нрава,
она разрешена по праву
сильнейшего и одного),
и тех что будут, если будет
кому посеять семена,
искусство ритма — это пули
а пули — это имена,
а имя жаждет повторенья...
прилив, отлив, природа, время
но я для времени вода,
пустяк, песок, все, что сквозь пальцы
и потому вонзаю паузу
(пусть плачет Фауст)

сюда

В век ритма, в мой кровавый век
По звездам — эру водолея
прилив, отлив, природа рек,
бессмертие. погода — снег.
а я природе человек
и это не преодолею.




***
между черным и белым, морями конечно, быстротечно и нежно осталось лето, дорога из варяг в греки должно быть легла навечно, хотя в тех местах дорог порой просто нету. каменная мостовая под пылью ног и столетий тянется между деревьев возрастом старше жизни; выйди из автомобиля и стань моментом, Бог знает каким мгновеньем, какой наживой. сова ли тебя заметит, почует ли ночью рысь, кто-то прошепчет на ухо: брось тело, возьми мое — время завязло в ветках, и пока ты здесь и не спишь, уже сгоревшая спичка вспыхивает огнем. до архангельска еще тысяча километров, до юга столько же бестолковых фраз, но пожалуй в том что ты здесь тоже есть смысл, нас как минимум двое, и это раз. как максимум — влюблены. даже волки достают воем до вологоды из-за какой-то луны, но мы движемся не от воя, но от луны под конвоем сомнительных радиопередач в шуме средней волны (на той старой дороге все на это обречены). к вечному солнцу, к неге полярного дня, только представь как долго там ты могла бы любить меня. небо или земля, небо или земля, где горизонт не поймешь без «бля!», и если стоять в полный рост, летящего ангела можно схватить за хвост. или это рыба? и снова начать с ноля.

между черным и белым, морями конечно, быстротечно и нежно осталось лето. где-то в этом между я курю сигарету и вместо «какого хера?» думаю «какого цвета?». зеленоглазая шива танцует мне на прощанье, не обещая, не оставляя номера телефона, в такой момент должно приходить отчаяние, но она танцевала и танцевала здорово. эй моррисон, джим, я ведь тоже не знаю, где оказался когда кончилось лето. где-то между. францией и китаем? чтобы узнать нету даже билета. впрочем в том что ты здесь тоже есть смысл, быть здесь это круче магии чисел, круче любого сплина, мирового порядка, круче чем утренняя зарядка. черное море. белое море. по той старой дороге ходила история, и завязла в ветках, осела пылью, а пыль под капотом автомобиля и в грязных легких, осела за тысячи лет у стольких, что стала силой. потому в момент, когда должно приходить отчаяние, вместо «какого хера?» я думаю «какого цвета?», поскольку все мы однополчане, если верить предкам, а не в приметы.

черная кошка с белым пятном на хвосте, за девять жизней должна была побывать везде, но все же спит на моих коленях, значит осталась здесь. желает ебаться, желает поесть. у человека белая кость и черная тьма причин думать что он здесь гость и в сущности он один, но на древней дороге кто-то прошепчет: брось. брось и иди.





Электричка

пешеходы внутри переулков
машины внутри дорог
сюжеты конфеточные обертки
электричка медленно пронзает пригород
брызги эфира испаряются с кожи вагона
машинисты с кружкой горячего чая
древние первопроходцы вглядываются во тьму
сочащуюся как переспелый инжир
диковинными созданиями
из дыма и фонарных огней
электромагнитных тайн
и неустойчивой плазмы воспоминаний

карта железных дорог подмосковья
супрематический цветок сердца
на стенах кают-компаний
радиоголос напоминает
следующая станция — жжжышшшшцчцшшш...




(иду... курю...)

пускаю Бога на язык,
ведь «слово было...»,
и мир воздвигнулся на миг
и снова сгинул.

и мы уйдем как та молва
о жизни тяжкой,
ведь растворяются слова
с одной затяжки.

и все здесь дым, — поет святой,
и я обкурен,
и расправляюсь с немотой
посредством дури,

идет деваха по стриту
не слишком лично,
и слово вертится во рту —
но неприлично.

она обидеться б могла,
а я с любовью,
идет как песенка герла —
«хелло, ай лов ю...»

и дальше — как тебя зовут,
давай сыграем,
быть может в каждой из минут
дорога к раю.

мы у него на языке
давно вертелись,
и он нас выдохнул в строке,
буквально, в теле.

и я хочу в тебя войти
хотя бы звуком,
поскольку не сумел найти
по переулкам.




**
еще один безумный день
нанизан бусинкой на нитку
в нем солнца блеск, столицы лень
июня сладостная пытка

в нем перекрестков древний зов
о неизведанной дороге
вавилонение о боге
гул слов и снов




***
(универсальное)
Кто? Почему? Зачем? Где? Когда? Что? Какой? Чей? На кой? И сколько?
Какие еще вопросы?




Музыка Чуйского тракта

Долина где умирают звуки, великое ничто музыки и голоса.
Как если бы у Шнитке под рукой оказались лишь пять линий электрических проводов,
натянутых между тактами придорожных столбов,
и только одна нота. БикЮ Та самая, что выпадает из нотного стана, какую паузу бы он ни брал,
Чтобы попробовать снова найти ей место, способное выдержать...

По ту сторону тишины,
где горы ведут вялую и полную неги пляжную беседу, рассматривая обнаженные равнины высокогорья,
а электрические провода еще дрожат от ловких пальцев смеющегося гитариста,
Господь замолчал, чтобы послушать свое творение.
Но вместо признания, избавленного от привкуса присяги и клятвы,
с губ срывается всякая ерунда.
И музыка, включенная как можно громче, в автомобиле, мчащемся прочь,
не спасает от ощущения возникшей неловкости
до самого перевала.




что эхо не проронило в ответ

гордыня ли, горыня змей, живет за тридевять земель, на зиму от, он здесь живет. без оного в любом краю слова как мед, живот в раю, что кличешь, брат, аль цареград не снится нам. растает снег, пойдет вода, мы снарядим свои суда на званый пир, сожжем кумир и примем дар. ну а пока, ну а пока, мир в отражении клинка, и сечь, и ночь, и стон, и плач, и рубим с плеч. твой клич как луч, прошел меж туч, но кабы не горыня жгуч о трех главах, не эхом бы а стаей птах иль сам с ответом на устах. мы много бились вместе, верь, не дверь нас держит здесь теперь, но чаяние красоты, плененной вкург на три версты, о ней никто не помнит, ты оклик о ней, и мы живем о ней. и если боженька дает перехватить минутой мед, омыть лицо, сложить броню, то в нашем маленьком строю и разговоров лишь о том как там в раю. и по какому-то чутью, как будто знал воочию один иль многие уже, что здесь бывало не хужей, и блеск на кончиках ножей - надежды гжель. и наново точить мечи, и чаять сечь и сечь на жизнь, и головы у змея с плечь и что обрясть потом сберечь и бросить клич, устроить пир. гордыня ли, горыня змей, что эхо обронит теперь, да пусть над тридевять земель пребудет мир.





бегущие волны
на середине мире
город золотой
новое столетие
спб
москва
корни и ветви