на середине мира
новое столетие
город золотой
корни и ветви
литинститут


ФЕДОР ВАСИЛЬЕВ


ВЕРБА


выбор Маргариты Васильевой



* * *
Во дворце на семи холмах живет мой отец.
Серебриста его борода, как ручей, и легка его поступь.
Шелест ветра в кронах вечнозеленых дубов, —
таковы его речи святые.
Водопады —
его молчанье;
водопады на самоцветных скалах.
Могучий и добрый, —
нестерпим его гнев, —
живет мой отец
во дворце на семи холмах.




* * *
В ответ на вопрос:
«Где твои крылья, которые нравились мне?»,
я бы мог сказать, приблизительно, следующее:

Песня моя, берега твоих крыльев, как прежде, остры,
но — размашистей и неядовитее, что ли,
та же ранимость, та же травмоопасность в них,
лишь объем обещанья принявшему страшную рану —
больше.
«Обещанье» — хорошее слово,
так мой ближний "апокалипсис" переводит с древнегреческого, к слову,
(в пророчестве нет же свободы)...
Так все, так, песня моя, в берегах твоих крыльев, в берегах и на срезе,
песня моя родная,
единственная,
лебединая — пусть.




* * *
Время движется мимо объятья,
не ветшают одежды любви,
словно мера Святого распятья,
растворилась заветом в крови.

Время — временем: страсти и пытки,
только жаль что от белых людей
остаются то жолтые слитки,
то наборы цветных бигудей.

Время движется, высятся груды,
покрывая ошибки отцов;
плоский мир суеты и простуды
погребает своих мертвецов.




ДЕВУШКА И МАРШРУТКА

«Все в дом, все в дом..» Остановись, прохожий.
Один, один во мгле заледенелой
давным-давно без воздуха и света
горит, горит твой дом,
твоя звезда и самого тебя уже не хочет.

Остановись, прохожий, побомжуем,
очередное жертвоприношенье
в такую непогоду не прокиснет,
и паузы не отследит кумир,
пока мы произвольно коченеем.

Не тормози послушную маршрутку,
еще тепло не равнозначно счастью,
прими как душ холодный ветер трассы,
на вдохе вспомни первую любовь
и выдыхай как есть. Прощай прохожий!...




* * *
Из ничего построить дом,
а то и мир — красу вселенной, —
не тяжело, когда знаком
с восстановленьем плоти бренной

из ничего в цветущий сад,
в прекрасного как небо сына...
Недаром люди говорят:
покайся, пьяная скотина,

восстань из ада своего,
пока алектор возглашает,
и виждь, и внемли: ничего
святому делу не мешает
из ничего построить храм.




* * *
Когда над миром чорным серебром
сгущается наследье Ганнибала,
ты вторишь тяжелеющим пером
змеиным очертаньям перевала;

и н`ужды нет славянские глаза
сужать в полоску лунного ущерба.
Густая надвигается гроза,
но прежде тучи набухает верба

зовущая в исчисленный предел...
Скорей чем дождь смешает кровь и пепел,
имение которым ты владел
сожги словами: мене, мене, текел...




* * *
Молчи, душа. Введенская свеча
привычных мизансцен не освещает,
пока тяжелозвонкая парча
бульоном позолоченным блещает

на жертвенник с чиновничьих столов.
Сушите кисти, маляры от Бога.
Под серебром снегов — молитвослов,
иконостас, века, свеча, Молога...




* * *
Не клянись что ты не отречешься...
Голубое золото лучей,
если ты души моей коснешься,
запоет в душе в ответ ручей...

Но когда во мраке снегопада
в пламя фар ударишься лицом,
колесо под грудью как награда
врежется узорчатым рубцом, —

позови меня, рыбак Семён,
укуси меня, близнец Фома,
чтобы разглядеть синедрион
в построеньях льстивого ума.




* * *
Светает к вечеру, как будто вербный прах
позолотил и выбелил ненастье...
Вообрази: старуха иль монах,
внезапно обнажась, лучами счастья

прозябли неземного, красоты —
иль что-нибудь такое....Так и тело
сквозь грязные вонючие бинты
уже благоухало. Свечерело.




* * *
Ты помнишь напиток с ладони, которая шире
озерной купели и глубже ее же в горсти?
какому ни места, ни времени верного в мире
нигде, никогда невозможно в закладках найти?

Я помню и не понимаю, как этим напитком
становится чей-нибудь голос (едва ли не твой).
Любимый апостол, насыщенный письменным свитком,
на что-то укажет, но я все равно ничего

перстами ума разобрать на слова не сумею.
Прошу: не молчи, не давай мне себя потерять.
Я слухом поюсь и внимая глаголу немею,
чтоб этот напиток слепым языком повторять
наощупь.




* * *
Это Ты — моя тайна, которую вы подзабыли,
хотя бы и знали когда-то.
В мелкотемьи ненастий судьбы да молвы
то и не различить, что действительно свято.

Это вы — моя тайна, которую Ты
не оставишь во вечные веки, хотя бы
порассеялись вы по степям суеты
и глубины пытались менять на масштабы.

Это я — ее тайна, которую он
не узнает, хотя бы разденет и бросит
ядовитое семя в смазливый гандон,
только ноги пускай поскорее уносит.

Это мы — наша тайна, которую мы
сбережем без «хотя бы», умножим —
наверно; зарекалась свинья от тюрьмы да сумы,
и Юдифь подстригает кусты Олоферна.




* * *
Я пребуду в мире как свидетель
сотворенной Богом красоты,
охранять, как нищие и дети
первозданный смысл от суеты.

От любви до головокруженья,
от весны до белизны снегов —
незаметных красок изверженье,
музыка пропущенных слогов.

От земной травы до птиц небесных,
через речку и вокруг ствола,
орошая мир струятся песни, —
непроизносимы их тела.

Что-то прошепчу, заворожонный,
и, быть может, несколько зевак
навсегда отстанет от колонны
жадно марширующих во мрак.




ФЕДОР ВАСИЛЬЕВ
На Середине мира

Стихи

Слепой художник: стихи.

Верба: стихи





на середине мира
новое столетие
город золотой
корни и ветви
литинститут