на середине мира
алфавит
станция



СВЕТЛАНА ШИЛЬНИКОВА







Для себя я определила, что стихи — это звучание пространства в определенное мгновение времени. Собственно, та правда себя (мира), которую и от себя мы неосознанно скрываем, скорее не подозреваем. И строй — с ладами, струнами, отверстиями, клавишами, деками, рамами.

В 21 год совершенно сознательно я запретила себе писать стихи. Потому что вдруг поняла, что не выдерживаю их, больше — жить обычной жизнью перестаю, в ушах постоянные слова, строчки, разрозненные, соединяемые меж собой, несоединимые — разные, судорожное их записывание. Люди — статисты, улицы — декорации к воображаемым картинам, становившимся единственной реальностью. Как в метро: сидишь в поезде, который трогается, а в ту же минуту перрон остается, потихоньку начинают стираться перронные люди, проявляться вагонные, а сама я и трогаюсь и остаюсь. Вот это и есть стихи. Но тогда я оказалась слаба.

Они вернулись, не спросясь, через 20 лет, захотевшие быть тем самым неоставленным следом из Цветаевского «Прокрасться». И если хотя бы один с текстов, мной написанных, можно будет назвать стихотворением — все пройденное не зря. Поэты для меня начались с Лермонтова, лет в 13-ть. Ибо Пушкин был всегда, почти член семьи. И только много позже, перечитав «Пир во время чумы», я открывала его для себя заново. И совершенно традиционный выбор любимых поэтов: Батюшков, Анненский, Мандельштам, Заболоцкий, Цветаева, Тарковский, Ксения Некрасова, Лев Лосев, Елена Шварц и еще… Из ныне живущих: Иван Жданов, Ирина Евса, Дмитрий Мельников и еще… И умолчу о тех, кого знаю лично. И о тех, чьи имена мне предстоит для себя открыть, их много.



БЫТЬ НЕ ПЕРЕСТАНЬ




Кукла

Куклу ходячую вывела за руку мама,
Ту, что в комоде на полке стеклянной живет,
Ливнем питается (в старой оконной раме,
пензенской пилораме). Моих широт

Было немного — грибные окраины леса,
Волжская вобла, московские берега.
Я состояла натянутой заживо леской
Между портвейном и запахом молока

В кружке гремящей. По истринским косогорьям
Женщины ели малину, мужчины мед
Перебродивший. Девочки пели хором,
Мальчики поодиночке. Не зная нот,

Потусторонне соседи носили воду,
Долго читали карточки — на пальто
Гречку колечко табак, и с телячьей свободой
Старыми шинами яузский терли понтон.

После кричала с небес баба Груня глухая,
Мол, ухожу, возвращаюсь обратно домой.
Ветер доламывал двери железные рая,
Ключ потеряв. И смородинной пахло войной.





Вязание

Смиренное вязание. Потерь
На спицах гнутых больше, чем довольно.
А февралям положено лететь
Как мотылькам на свет краеугольный.

И мне вязать, сужая звукоряд
До острой глухоты шарфов и шапок —
Меж петлями светильники горят,
Уходит шерсть, не сделавши ни шагу.





Лестница

Схожи мы. С винтовой, параллельной
Лестницами — нисходя.
Помнишь Чеховского урода-мельника?
Знай, дружище, что это — я.

Это я невзлюбила пряники
Из твоих пожелтевших рук.
Это я загоняла странников
Лаской плевелною в яруги.
Это я, очерствев безвольно,
Окликала старушку-мать,
Утверждая сумой — не голь я,
Чтоб кому-то давать. И брать.

Исходив половину света,
(Даже голость сползала с ног)
Я не знала, что есть штиблеты
Или лапти — для всех дорог.
Предлагаю с последней тысячи
Полкопейки на чёрный год.
У меня ты их честно вымучил,
Вытирая со лба мой пот.
Я сама себя — на шнурки
От штиблет, от лаптей. На убыль,
Нисходя. И не взяв с руки.





Закат на Яузе

Притихла Яуза. Мостки
Укрытием для неимущих.
И над и под — закат, плывущий
В цвет с корпусами заводскими,
В дозвон с трамваями, на дачи
Везущими, в тень (у воды)
Жильцов Немецкой Слободы
Прошедших дней и настоящих.
Наверх выплёскивает слёзы
Река. Сквозь треснувший гранит
Одну поймать, перекатить
Тревожно пальцами. Но поздно
Спешить, с изгибами роднясь
Воды, текущей между нами,
Рассоренными берегами,
И предзакатность длить, тая
Себя в московских скорых буднях.
На воздух Яузы легло
Заката тёплое крыло —
Уверенно и безрассудно.





Белый шум

Есть человек, который не болит
Внутри меня, и медом обойденный,
Он молоком младенческим полит,
А потому, крикливый и бессонный,
Не ждет письма, а жарит по утрам
Яичницу на раскаленном масле,
Дрожит слезой на кончике пера
Зеленолукового. Речь его опасна.
Как нежность паровозного гудка,
Как вязкий дым кальянных междометий,
Как музыка, когда она горька,
Как белый шум на этом белом свете.





***
Быть не перестань,
Велосипед несущий.
Наша родная брань —
Ситный калач насущный,

Дождь мимо окна,
Мокрый цветок в кармане.
Смотрим по сторонам
Запад-восток окраин

Пьяных московских дней
В зеркале триколорном.
Я говорю бедней
С каждым неразговором.

Ты заплетаешь свет
В многия длинные косы.
Сколько ж меж нами лет
Выпало безголосых.





***
В нем пропасть Бродского.
Во мне его совсем
И быть не может —
Линия косая
На клеть геометрических систем.
Весна, весна,
в тебе так много мая.
Май ощутим,
в отличие от двух
Подснежных и едва зеленоватых
Предшествующих месяцев.
Подув
На облако, я выдуваю ватy
И пионерский «будь готов» салют,
Закутав в красный галстук четвертинку.
Наверное,
Я слишком долго сплю,
Почти полвека
С родиной в обнимку.





***
В попятном возрасте не ново —
С лица не пить, с руки не есть.
Стихи для женщины — оковы,
Божественная месть.
Пока пустеет парк и город
Темнеет перед белизной
Сольсодержащей, слово гонит
И прижимается штрафной:
По кругу к горлу и распятью,
По медякам и серебру —
На волю выпускают платья
К чертям собратья по перу.
И мечутся подолы горько
Меж птичьих перьев золотых —
Нет-нет, блеснет игла в оборке,
Да нить протянется под дых.





А.А.

с анной андревной
у нас взаимная неприязнь —
она меня не читала,
я ее не поила
бульоном куриным,
на луковый перекрестясь,
мужей не бросала,
мимо не проходила,

кланяясь каждому слову
пропетым соль
пенсий и шалей,
оглядок, отписок, комнат.
круглый стоит
посередине стол,
женщины рядом
полулежащей
контур,

перья, перчатки,
сломанный мандельштам,
йосиф в конверте,
лев в царскосельской робе,
тень от звезды,
бьющая по губам —
я остаюсь
вместе с моим народом.





***
Пустеть и август костерить
Пустеть и август костерить,
Пока он горемычно вьется
За сталинок глухой клистир,
Хрущевок краденое солнце,

За перелетные дворы,
В которых водка клокотала,
Ровнять с китайкой словари
Распроданного арсенала.

Над семенящими на свет,
Желтушной выгнувшись аллеей,
Держать неразрешённый септ —
Аккорд. Теперь еще пустее

Еще изнаночней петля
На горловине кофты старой:
Ее давно бы расстрелять
И распустить на мемуары.





Дождь. Костер. Река.

Здесь все дешевле — дождь, костер, река,
Рифмованные с нею облака,
Рифленые, как чипсы. Со сметаной?
Я их не ем, но крошки остаются —
Когда отец, в траве лежащий вусмерть,
Теперь стоит, распахнутый, над нами.

Наверное, на небе. Я не знаю.
Играю в детство, взрослая, дурная,
И руки на коленях фартук мнут,
Крахмальный фартук с крыльями на лямках —
Они взлетят, торжественные. С лязгом
Обратно мне на плечи упадут.

И я пойду, тиха и приземленна,
По улицам, в себе проговоренным,
Куда глаза глядят на красный свет.
В котором не чернильный не бумажный,
Убит солдат, и безымянный гаджет
Рассказывает выжившим про смерть.





***
Когда-нибудь молчальник станет снегом.
Когда-нибудь печальник — белым днём.
А я куплю конструктор детский «Лего»
И из него построю прочный дом.

В нём будут жить молчальник и печальник,
Безмолвствуя на общем языке,
И отмирая грешными ночами,
Искать во снах дорогу в Назарет.





на середине мира: главная
озарения
вера-надежда-любовь
Санкт-Петербург
Москва