на середине мира
алфавит
станция
москва




Геннадий Айги

Поле-Россия
Отмеченная зима
Пробраться до поляны
Всё дальше в снега
Поэт (интервью с Виктором Куллэ



ГЕННАДИЙ АЙГИ



ИЗ КНИГИ
"ПОЛЯ-ДВОЙНИКИ"
Москва, изд-во О.Г.И., 2006.


ОТМЕЧЕННАЯ ЗИМА.
стихотворения 1954-1965 гг.



В РОСТ

1.
в невидимом зареве
из распыленной тоски
знаю ненужность как бедные знают одежду последнюю
и старую утварь
и знаю что эта ненужность
стране от меня и нужна
надежная как уговор утаенный:
молчанье как жизнь
да на всю мою жизнь




2.
однако молчание — дань а себе — тишина



3.
к такой привыкать тишине
что как сердце не слышное в действии
     как то что и жизнь
словно некое место ее
и в этом я есть — как Поэзия есть
и я знаю
что работа моя и трудна и сама для себя>br> как на кладбище города
бессонница сторожа


1954–1956.





В ДЕКАБРЬСКОЙ НОЧИ
Н. Ч.


в страхе
как будто в декабрьской ночи
самоосвещаются
вещи души
и как говорим “тупики” и “дома” и “туннели”
определяю я это немногое —

когда повторяю:

что общность избравших друг друга
совместность их нищенская —
как разрешенная по недосмотру!

но неотменима

что ежедневно обязан художник
знать о силе и времени смерти

и знать потому: что для правды
не хватит и всей его жизни

что можно быть светлым всегда — о хотя бы от боли! —
когда эта боль — словно заданная
неотличима от веры

что — как говорящие — теплятся вещи души
в страхе — как в зимней ночи

всю полноту образуя
необходимого ныне терпения

1957





БОДЛЕР

Не вы убивали не вы побеждали
не вашего поля

Недаром вы слушать его не умели
диктовало откуда-то что-то
места своего не имея

и не было будто ни губ ни бровей ни висков
кроме далекого голоса
и неожиданных рук

И даже законы движенья и роста
искали иного служенья ему:

непредвиденным было то место под небом
где все утверждалось как тяжесть

и от всех эта тяжесть его отделяла
как падающее что-то
отделяется от воздуха в воздухе

— И цвета испанского табака
были живы глаза перед смертью
тоскующие по чистоте
    рождаемой только разрывом и гибелью

1957





РОДНОЕ

я должен
дойти губами
до ее беспредельных глаз

и удивлюсь я тогда чуть пульсирующим жилам
на подглазье ее
и пойму что это от их прозрачности
и бестелесности
так светлы и больны
чуть вздрагивающие эти глаза

и полюблю я ее и руками моими и губами
и молчаньем и сном и улицами моих стихов
и ложью — для государств
и правдой — для жизни

и платформами всех вокзалов
где я буду в последний раз
смотреть на горячие черные спины
паровозов на дворах депо

оставляя ее
очередям и убежищам
маленьких страшных городов Сибири
и уезжая от нее навсегда

на бойню людей
моего же века

1958





ТИШИНА

Как будто
сквозь кровавые ветки
пробираешься к свету.

И даже сны здесь похожи
на сеть сухожилий.

Что же поделаешь, мы на земле
играем в людей.

А там —
убежища облаков,
и перегородки
снов бога,
и наша тишина, нарушенная нами,

тем, что где-то на дне
мы ее сделали
видимой и слышимой.

И мы здесь говорим голосами
и зримы оттенками,
но никто не услышит
наши подлинные голоса,

и, став самым чистым цветом,
мы не узнаем друг друга.

1960.





ОБЛАКА

В этой
ничьей деревне
нищие тряпки на частоколах
казались ничьими.

И были над ними ничьи облака,

и там — рекламы о детстве
рахитичных и диких детей;

и музыка о наготе
гуннских и скифских женщин;

а здесь, на постели, на уровне глаз,
где-то около мокрых ресниц,
кто-то умирал и плакал,

пока понимал я
в последний раз,

что она была мама.

1960.





СМЕРТЬ

Не снимая платка с головы,
умирает мама,
и единственный раз
я плачу от жалкого вида

ее домотканого платья.

О, как тихи снега,
словно их выровняли
крылья вчерашнего демона,

о, как богаты сугробы,
как будто под ними —
горы языческих

жертвоприношений.

А снежинки
все несут и несут на землю

иероглифы бога...

1960





ДОМ ДРУЗЕЙ
К. и Т. Эрастовым

Было совместное
соответствие
дыханья, движенья и звука
в их первозданном
виде.

Надо было уметь не усиливать
ни одно из них.

И во все проникал
свет звука, свет взгляда, свет тишины,
и где-то за этим свеченьем
плакали дети,
и изображало пламя свечи

пересеченья
наших шагов.

И мы находились
в составе жизни
где-то рядом со смертью,
с огнем и с временем,

и сами во многом
мы были ими.

1960





ЛЮДИ

Так много ночей
линии стульев, рам и шкафов
провожал я движениями
рук и плеч
в их постоянный

и неведомый путь.

Я не заметил,
как это перенес на людей.
Должен признаться: разговаривая с ними,
мысленно мерил я пальцами

линии их бровей.

И были они везде,
чтобы я не забыл
о жизни в форме людей,

и были недели и годы,
чтобы с ними прощаться,

и было понятие мышления,
чтобы я знал,
что блики на их фортепьяно
имеют свою родню

в больницах и тюрьмах.

1960





ДЕТСТВО

Желтая вода,
на скотном дворе —
далека, холодна, априорна,

и там, как барабанные палочки,
не знают конца
алфавиты диких детей:

о Соломинка, Щепка, Осколок Стекла,
о Линейные Скифские Ветры,
и, словно карнавальная драка в подвалах,
Бумага, Бумага, Бумага,

о юнги соломинок,
о мокрые буквы на пальцах!

ЗДЕСЬ И ТЕПЕРЬ — ЭТО КАК БЫ РЕЖЕТ,
НО ТОЛЬКО МЕНЯ, НЕ ВАС!
РЕЖЕТ — ЧЕРЕЗ КАРТИНЫ И ПЛАТЬЯ
И ЧЕРЕЗ КОГТИ ПТИЦ!

Коровьи копыта — ярки, неимоверны,
что-то — от въезда в бухту,
что-то — от бала,

и сразу, как стучащие рельсы,
ярки, широки, беспощадны
обнимающие нас соучастники —
руки, сестры, шеи, мамы!

Разгуляемся снова, разгуляемся,
снова заснем и пройдем
не вчера, не сегодня, не завтра, а-а-а-а-а-а ! —

СКВОЗЬ КРИКИ ДЕТЕЙ,
ЧЕРЕЗ МОКРЫЕ БУКВЫ,
ЧЕРЕЗ КАРТИНЫ И ПЛАТЬЯ
И ЧЕРЕЗ КОГТИ ПТИЦ!

1960





СЧАСТЬЕ

— Там, где эти глаза зачинались,
был спровоцирован свет...

Я симметрично раскладываю ракушки
на женщину чужую,
лежащую на песке.

А облака — как крики,
и небо полно этих криков,
и я различаю границы
тишины и шума, —

они в улыбающейся женщине
заметны, как швы на ветру;

и встряхиваюсь я, как лошадь,
среди потомков дробей и простенков;

и думаю: хватит с меня, не мое это дело,
надо помнить, что два человека —
это и есть Биркенау, —

о табу ты мое, Биркенау мое,
игра матерьяла и железо мое,
чудо — не годится, чyдинко мое,
“я” — не годится, “оой!” мое!

1960





СНЕГ

От близкого снега
цветы на подоконнике странны.

Ты улыбнись мне хотя бы за то,
что не говорю я слова,
которые никогда не пойму.
Всё, что тебе я могу говорить:

стул, снег, ресницы, лампа.

И руки мои
просты и далёки,

и оконные рамы
будто вырезаны из белой бумаги,

а там, за ними,
около фонарей,
кружится снег

с самого нашего детства.

И будет кружиться, пока на земле
тебя вспоминают и с тобой говорят.

И эти белые хлопья когда-то
увидел я наяву,
и закрыл глаза, и не могу их открыть,
и кружатся белые искры,

и остановить их
я не могу.

1960.





УТРО В ДЕТСТВЕ

а, колебало, а,
впервые просто чисто
и озаряло без себя
и узко, одиноко

и выявлялась: полевая!
проста, русалочка!

и лилия была, как слог второй была —
на хруст мороза, —
с поверхности блестящей, мокрой,

— царапинки! — заговорю, — царапинки!

с мороза,
и на руке —
впервые след пореза

а этот плач средь трав:
— я богу отдан заново!

а нищий брат, мой ангел под зарей! —
уже тогда задумали,

чтоб объяснил,
и чтоб ушёл,
и чтоб осталась эта суть:
царапинки... заговорю — царапинки...

1961





РЕКВИЕМ ДЕВОЧКЕ

милей вдоль рук
прощальней вдоль ресниц
и птицею на полустанке
узка отброшена и остановлена

потом не появившись были стены
прошла зима и сохранились
там где закрыто все
и сеча тихая одежд и леса
и место облика где нам не быть

И ВОТ — БЕЗ ПОМОЩИ ЛЮДЕЙ, СЕРЬЁЗНО,
И ОЧЕНЬ ДАЛЕКО &mdash:
БЫЛА, КАК НА ЛЕТУ ПРОШЛА
БЕЗ ОТЗВУКА: “БЫЛА! БЫЛА!”

еще кричат поют и светятся
в садах во всем поселке
далекие чужие

как точки золота в песке

и тянутся уже во тьме
ряды притихших теней
просты как я молчащий
как вы не узнающие
тех что уже во тьме

1961





ПРЕДЗИМНИЙ РЕКВИЕМ
Памяти Б.Л. Пастернака

провожу и останусь как хор молчаливый
я в божьем пространстве весь день предуказанный
с движеньями зимнего четкого дня
словно с сажею рядом

а время творится само по себе
кружится пущенный по миру снег
у монастырских ворот
и кажется ныне поддержкой извне
необходимость прохожих

а уровень века уже утвержден
и требует уровень славы
лицо к тишине обращать
и не книга но атлас страстей
в тиши на столе сохранен

а год словно сажа коснется домов
в веке старом где будто разорваны книги
и любая страница потребует
линий резки и складки к себе
через мои рукава
где холод где рядом окно а за ним
сугробы ворота дома

1962





ЗАМОРСКАЯ ПТИЦА
А. Волконскому

отсвет невидимый птичьего образа
ранит в тревоге живущего друга

и это никем из людей не колеблемо
словно в системе земли
сила соловья создающая
словно в словах исключение смерти:
сердце — сечение — север

а рядом приход и уход
замечающих перья и когти
знающих гвозди крюки и столбы
не боящихся видеть друг друга

и надо на улице утром на шею принять
холод от стен и сугробов
и тайная фраза синичья
диктует сердечную славу всему

слава белому цвету — присутствию бога
в его тайнике для сомнений
слава бедной столице и светлому нищенству века

снегам — рассекающим — сутью бесцветья
бога — лицо

светлому — ангелу — страха
цвета — лица — серебра

1962





ПОЛЕ — ДО ОГРАДЫ ЛЕСНОЙ

после белого поля — широкого нашего —
постепенно чужого
перекладина — издали наша — а пока я бунтую — моя

и царсово-садо бело на юру
сарабанда-пространство
чистая без удара и опять без удара

одинокий и взрослый я с этого края пойму
цвет — дальнего края другого
там после зеленого логова
двойника людского понятия “поле”
черные тонкие ветки деревьев
и санки и дети в овраге

как ласты — чисты далеки и слабы!
особенно — в поле! с холодными шеями!
и если душа словно бог выясняет
что можно все шеи ломать словно бог
прозрачность без зренья любя
то в поле
заброшенном мной поверх глаз ради памяти
и дети на месте на месте и я

и разрешены как во сне постепенно
и быть и смотреть и болеть

и тайное что-то иметь непременно
особое что-то иметь
что с марлею схоже и схоже с бинтом — оброненным
в доме пустом

но знающий ясно разрезы во мне чистоты в чистоте
я знаю что есть и двойник погребенья

есть место где лишь острова-двойники:
чистого первого — чистого третьего — чистого вечного —
чистого поля
1962





КАЗИМИР МАЛЕВИЧ

... и восходят поля в небо.

Из песнопения (вариант)
где сторож труда только образ Отца
не введено поклонение кругу
и доски простые не требуют лика

а издали — будто бы пение церкви
не знает отныне певцов-восприемников
и построено словно не знавший
периодов времени город

так же и воля другая в те годы творила
себя же самой расстановку —
город — страница — железо — поляна — квадрат:

— прост как огонь под золой утешающий Витебск

— под знаком намека был отдан и взят Велимир

— а Эль он как линия он вдалеке для прощанья

— это как будто концовка для библии: срез —
завершение — Хармс
— в досках другими исполнен
белого гроба эскиз

и — восходят — поля — в небо
от каждого – есть — направление
к каждой — звезде

и бьет управляя железа концом
под нищей зарей
и круг завершился: как с неба увидена
работа чтоб видеть как с неба

1962





Вдруг — мелькание праздника

а ведь и днем не назовешь! —

как будто это птицы свет
(теперь “свет Моцарта” сказал бы)! —

кружа играющего легкого
по миру будто из себя
катая по кругам-подсолнухам
даль наполняли словно шумом мельничным
и блеском девушки!— для праздника святее
сиянием первичным —

(хотя всегда мы умираем
а это нами и живет:
блестим расплескиваясь тихостью
себе не разрешая знать) &mdash:

и все прозрачней леса тень
и вот — как даропрнимательница
ряды сияния выстраивает
и добавляет из себя
последний вздох дневного пенья —

и — ровен мир! — река серебряна поляна золотиста
я юн (как с Губ-что-Свет)

1963





ЦВЕТЫ ОТ СЕБЯ САМОМУ

в разрешенной ему дорогой глубине
он затравленный жив

он стар но однажды приснилась глубоко и гулко
забытая словно для столяра стол неудавшийся
впервые понятная дочь
и он просыпаясь себя помещал перед лампой
и понял себя существующим явно
самоспасающим садом

он думал: как странно что стены с утра существуют
о как непонятно за чьи говорится глаза
все это игра и отныне существенна
только защита себя словно глаґза

как будто есть что-то пока кое-что берегут
зачем не разрушить когда лишь меня укрывает
и в сказке нет смысла ненужных беречь
о как непонятно мне это укрытие

и он тяжелеет бесшумно ногами
словно к атласу в детстве к ключицам внимателен
зная о чем-то растительно-ярком
о внешней и внутренней смежной чащобе
без цвета одежд

и добывает
цветы для себя в тайниках своего же хожденья —
прекрасны как память во время расстрела в подвале!
воспитаны холодом лунным
в ночь гимназическую

и был он арктически-цепок как будто вися словно пух
— о где же то дно где диктуется слово Аа
где реки текут словно вниз и в платке пуховом
по — берегу — женщина
реки — Аа

1963





РАСПРЕДЕЛЕНИЕ САДА

это облако взято
при утреннем зрении снизу наверх
одиноких полян
при свете похожем для блюдца
чтобы лицо приподняв удивиться
рядом с лицом подоконнику
светлому для слабого глаза


и тронув слезой эта слабость опять одарит
далекими пятнами стен
проемы решеток и веток
и засветится подглазьями мягкими
на лицах у женщин
распределенье настурций
среди кустов и скамеек

и лишь через сад разрешаю я зрение
ближе к себе затемняя
и на себя принимаю
легкую свежую тяжесть —
пробы соседнего дерева не отказаться
от движения слабого

а в памяти август соседствует с мрамором
и в отсвете этом
и рядом в домах притеснений
сегодня победу хранит
день присутствия всех и всего:

совместности облака солнцестояния голоса матери
(светится соприкасается)
лестницы к астрам направленной
боли в висках

1963.





ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРАХА

дети серебряны цинковы ваши ключицы
рука как Норвегия в книге у маминых щек
но краскою бросят на крест чтобы стаял людской
матерьял
словно кожа с Крестителя рук

о помни: есть верфи где сталь отражает
людей ягуарову радугу

как хозяином леса дубильщиком кожи
в автобусах смотрят в глаза

и ясный ведун будешь срезан как мох
и рекомендуется
не понимать

— а секс как разметка на небе как птица чужая
без имени! —
эта скрипичная нитка способна
лишь резать следы на щеке

это отсюда
по-травам-тоска сотворяется (есть беспрерывно
как шум в роднике!) —
жалом ловимых
с собою считать наравне

1963.





МАДРИГАЛ ПОЭТУ
С. Красовицкому

везде твой цвет
особенно на склянках
ты — трогающий все вокруг тебя
как будто кровью
рыбы золотой

так прячут может быть за вьюшкою алмазы
как был ты нежен в ветхих рукавах

и ранил снег в окно мое свободно
коснувшись дара твоего израненного
потом меня

я глазками колец был так просвечен в саклях
и был соосвещенным ты
когда рассматривал я долго панагии
при сумерках столицы северной

и видел кровь твою

1963.





НАЧАЛО ЛЕСА

открывается сразу как воск поддаваясь
освещается весь!
с проемом с огнем с повтореньем огня и проема
с местами для голоса мамы навечно:
“аи — ии”

суккубье третейство в вагонах кого-то изведшее
тайно готовится здесь
оставлена кожа и кружевом скомканным
белеет во сне

и мягким горячим углем помещенное
что-то живое тройное
колодцем ригорком и домом
Девочку — робкую — около — речки
отдаляя играет

и вновь приближает

1963.





ПОЯВЛЕНИЕ СНЕГА

мягкий и близкий подросток неясный
в колодец в колодец
лицом побледневшим мой сон прорезая

меня освещая вдоль сердца

и возвращаясь на утро со дна
растенья на окнах коверкает
красным мне губы раня

светом с худых армяков
невидимый снег

он там недвижим
где явное место имеет как стул освещенное
издали солнце
где только они

крови подобно без кожи рожденные
без корки иной

и пламя яснее — от печки, от неба — как будто
проявлен ваш образ

на улице в детстве

в поле и в доме арестном

на камне и желтой бумаге

1963.





ЗАСЫПАЮЩИЙ В ДЕТСТВЕ

а высоко — река моя из духов:
друг в друга вы вбегающие
и так — темнея —
вдаль и вдаль

и от ушибов дела нежащего
любимые и мягкие
вы платья странны в той реке:

не детского ли духа искрами
там в черной дали голубой

а сами — прорубями в свете открывающемся
вы в свете поля далеко мелькающие
как над полянами в лесу — их лики:

вы где-то в поле на ветру
как рукопись теперь во сне — его поверхностью белеющей:

— светлы

1965.





ОКНО = СОН

буря белая — знамя — и крестики — щели впервые отсюда
как от мозга от сердца и глаза
к душе (это вьюгою шепчется)
бога — все резче:
больнее — все тоньше-ускоренно! —
только это окно... и просмотрятся знамя и
крестики-щели
— где-то доньями синими
все более близкие к богу —

ярко до смерти души! —

и знамя гори от меня буря белая снись
буду много: и синим — дома — разделяющий —
— как доньями — крестиков
и падалью мира убитый
за ней освещусь:

о вдаль осия

1965.





ГЕННАДИЙ АЙГИ
на Середине Мира



Из книги "Поля-двойники"
часть первая.

Айги о поэзии и о себе:
беседа с Виктором Куллэ

Поэзия-как-любовь
Константин Кравцов о Геннадии Айги.



на середине мира
Вера. Надежда. Любовь.
новое столетие
город золотой
корни и ветви
москва

Hosted by uCoz