Угонзай
стихотворения из книги

Зверь-человек — священное чудише сикхов — сопромат
стихи

По эту сторону сна
стихи

Поэма героев

Балда
стихи



ЯНА    ЮЗВАК


ЗВЕРЬ-ЧЕЛОВЕК

* * *
Кто слышал: в мусоропроводе
зверела крыса дармовая?
Не говорите о свободе,
пока не добрели до рая
с багажником — пшено и Шекли —
за отощавшими плечами.
Вот и товарищи из ЖЭКа
нам крысолова обещали.


КОЛЫБЯКА

Разлюли-люли-малина:
нету Байрона и сплина,
нет Бальмонта и хандры.
Кто выходит из игры
следующим плаксой-ваксой?
Кто выходит побираться?
Разлюли-люли-арбуз:
я печали не боюсь.
Бойся, детка, колбасы —
в ней крысиные носы.
Сторонись, детёныш, сыра —
в нём мгновение застыло.
А вообще, малыш, смотри:
в небе нету мишуры.
В небе звёзды, облака
неискусственны пока.
Разлюли-люли-лимон:
кому кисло — выйди вон.


* * *
Земля — клубок, веретено:
не уколись, Царевна Плача!
В глазах от слёз твоих темно,
а надо бы — совсем иначе.

Твоя корона — ржавь давно,
кобыла — кованая кляча.
Не клянчь, царевна, не дано
нам твоё горе раскулачить.

Мочой испорчено вино.
Мечта-царевич — наглый мачо.
Земли весёлое руно
плетёт всегда Царевна Плача.

И сочный скрип веретена
утопит Подмосковье в дачах.
Слеза, как прежде, солона,
а надо бы — совсем иначе.


* * *
Зарифмуй меня с чем-нибудь ненапрасным,
я не против рифм — банальных и белых,
Тебя всё-таки на этой земле называют Ассом
в делах мелодики, строчи её, любую, заряжай парабеллум ею
и стреляй, стреляй, не валяй дурака, как снайпер,
который не может прожить без дурацкой цели.
Цели нет, ты же знаешь, разве что только Альпы
ещё выше вырастут — выше Любви и селей.
Се ля ви, горностай, княжья твоя порода,
хорошо по горам-то по царским диким зверьком катиться
сверху вниз и обратно, будто такая мода
и судьба такая — мягкая, ягодица.
Вот и выстрелил Асс, просто попал Он случайно
в горностаевый глаз, не повредив пушнины, —
изогнулась мелодия солнца всеми лучами,
назови её Сам, устрой разлюли-именины.
Зарифмуй меня с чем-то белым, банально-красным,
я не против рифм Твоих меловых, мелодичных.
Помнишь — это кровавое дно заполнено было глазом,
и горностая считали княжеской, царской дичью?

14 декабря 2004 г.


* * *
маковая головка
эротический фокстрот
как же тебе не ловко
брать у ротного в рот


* * *
Одиночество — как неизбежность,
как любовь пресловутая к Богу,
разбираемые на слоги
слово "вместе" и слово "между".

Кошка лижет свою промежность,
пёс к созвездию тянет лапы…
Одиночество как "конечно",
одиночество как утрата.


* * *
Не говори, что этим январём
морозы крепче дикой волчьей воли.
Чтобы согреться — хоть постель втроём,
чтобы замёрзнуть — хоть пастель в подоле.

Дымит комета, Таиланд в соку
морском, ты плачешь даже от безделья.
Голубка Мира больше не ворку…
И мы вокруг как будто обалдели.

Вулкан дробит Земли косую ось,
Волкам дрянной их вой заменит ласку.
Давай, Mon Cher, людей своих не бойсь
особенно в такой мороз январский.


* * *
Век, век, век
на трёх китах, на четырёх акулах.
Жую свой чёрный чёрствый чебурек,
жую — аж сводит судорогой скулы.

Скулю себе под нос: век, век,
Век чёрных сыновей и чёрствых дочек.
Три костыля на четырёх калек —
так не бывает, скажешь? Даже очень!

Отчизна спит — растёт патриотизм;
век, вечность, вещие амуры,
и полчища засаленных скотин,
и сонные законченные дуры.

Век, век, вода из вольных рек, —
кто вам наплёл про Эру Водолея?!
Я буду жрать свой чёрный чебурек,
пока от чёрствости его не побелею.


* * *
Амфетамин: душа-загвоздка,
спина в обложке кожаной, —
такой и умирать непросто,
и жить совсем не сложно.


3 января 2005 г.


* * *
Для начала станем хотя бы смелы,
для острастки пальнём пару слов на ветер;
но слова не пули, это всего лишь стрелы:
куда ветер дунет… Ветер пространство метит.
Ну, а я не Царевна ждать, пока протрезвеет
Ванька-лучник — лучший жених в округе.
Ветер время гонит: даже лесные змеи
распустили яд, ветром косым испуганы.
Да не дуй ты так: смелы мы — не сомневайся, —
и царевны все, и даже лучник-пьянчуга.
Поднимайтесь на ветер, Ваньки, Андрейки, Васьки, —
нынче дует ветер с севера и с юга.

4 января 2005 г.


СО ВРЕМЕНЕМ

современные люди
говорят all including —
время место посуда
мазь от страшного зуда
и до Страшного Суда
отфильтрована вода

современные жёны
маринуют крюшоны
нос из гипсокартона
и одежды на тонну
сколько стоит красота?
предъявите-ка счета!

современные парни
парят веником баню
ах какой же ты паинька
потрудился и баиньки
утро вечера мудрее
но за то без гонореи

современные звери
людям больше не верят
Моцарт верил Сальери —
оба кончили скверно
размножаются зверьки
от доверья далеки

современные боги
спят в медвежьей берлоге
а их верные доги
охраняют пороги

не ходи душа назад —
звери могут покусать
не ходи душа налево —
на деревне парень гневный
не ходи душа направо —
девок жадная орава
не ходи душа вперёд —
тело дольнее умрёт
не ходи туда душа —
не получишь ни шиша

современная душа
отвечала чуть греша
прибегай ко мне к полудню
здесь всё тихо — all including


* * *
Марокканский шоколад, белый вздох,
все разбойники — сплошные робин-гуды:
поделись со смертью, беглый браток,
не жалей овечьей шкуры, паскуда.
Охраняет стадо Чёрный Пастух:
овцы целы, волки сыты, суки святы.
Огонёк у сигаретки потух —
только мы с тобой ни в чём не виноваты.

Только мы с тобой, и нету вины.
Небо в Солнцеве, что солнце Сицилии,
и карманы ванилином полны,
и кумарит крысолова Василия
от отравы — ядовитость в крови
у таких, как он, свободных крысоловов.
Погоди на помощь звать, не зови —
пастухи наверно спят на соломе.

Пастухи наверняка переждут —
конопляный урожай на исходе:
воздух крутится вертушкой, аж жуть,
а от запахов марьяновых икота.
И по тракту Гибралтар-Кострома,
по дороге Верхнеудинск-Марокко
робин-гудова щедрая тьма:
арлекины, урла, скоморохи.


* * *
Не спи, Парис, тебя не жалко.
Троянский конь, спеши домой,
на твоих пастбищах фиалки
и зверобой.

Елена дрыхнет в катафалке,
пылает Гектор крутизной:
"I am а cowboy! I am so lucky! "
And so, so…


* * *
Кто выйдет замуж по расчёту за звездочёта,
кому астральная прописка милее паспортной?
Пересечение границы? Ну, что ты, что ты?
Здесь нелегальные мигранты составят паству.
Здесь поднебесные маршруты точны, как прежде,
а компас врёт только тогда, когда приходят
ученики с других планет, почти всегда невежды,
придут, усядутся и спорят-спорят о погоде
не по-английски даже, их язык — умертвие,
таким хоть слизывай кометные дорожки.
Но не даёт в обиду звездочёт кометы,
так наркоман небесный уползает в дрожи.
И не жена уже — звезда звенит в зените,
толковый свет: всё видно, даже сердце
не золотое, скажут люди. Извините,
ответит умный звездочёт, расставит сети:
ловись-ловись, звезда большая и поменьше,
не запускать же хвост кометный в такую прорубь.
Пакуют люди ледяные свои вещи,
и нелегалов в небе ледяная прорва.


* * *
Зверь человек, чудак зверёныш, —
свернулся эллипсом и спит себе, сопит под лапой тёплой.
Что интересно: нет на лапах линий жизни,
судьба — тревога, гадай — не надо, душа — потёмки.
Счастливчик, в общем-то, — часы свои воронишь?
Теряешь время, лиходействуешь в ночи с устатку,
играешь в преф и покер — масть и мизер.
Играй-играй, и жуй потом облатку.

12 января 2005 г.



СВЯЩЕННОЕ ЧУДИЩЕ СИКХОВ

повествование в стихах и диалогах


В белой тишине тундры, тенистой, зеркально шевелящейся от сияния,
охватывает блажь, являются видения…

В.Астафьев. "Царь-рыба"


I. Она

— Расскажи о чудовищах городских.
Я, понятное дело, отсюда о них забыла,
здесь сугробы по пояс, и какой-то заезжий сикх
рассуждает о свойствах волшебных пенджабской пыли, —

псих, наверное, этот заезжий сикх.


Говорила ему: "Откуда в Пенджабе пыль?
Неужели земной орех от ваших молитв крошится?"
Он молчал, пыльный чужак, и всё нашу воду пил-пил-пил
ледяную крещенскую. Но так и не смог никогда напиться, —

зря, конечно же, он нашу воду пил.


А потом и метель унесла золотой тюрбан
и сорвала одежды белые, соревнуясь в оттенках цвета,
и болтали бабки: "У тёмных людей настолько ясна судьба.
Почему?" — вопрошали они. Да кто ж им расскажет зимою про это?

Кто ответит, насколько ясна судьба?


О Пенджабе сейчас ты в основном молчишь,
по молитве твоей белки грызут лещину,
ты теперь — не какой-нибудь чужеродный хлыщ,
а настоящий с ломом чугунным мужчина, —

бьёшь им об лёд и в основном молчишь.


Мне ли не слушать в нашей (забудь!) глуши
бредни о пыли волшебной, о братстве и о тюрбанах?
Трудно дышать на морозе ртом? А ты тёмным сердцем дыши.
Вспомни, как по ночам стучали твои с человеческий рост барабаны —

а то больно тихо в нашей забудь-глуши.


Расскажи о чудовищах горных и городских,
расскажи, как спускались вы в забытый могильный город.
Ты вдруг стал утверждать, будто ты в этой жизни — дурак и скиф,
в прошлой жизни — я помню — ты был умён и опасно для жизни молод —

даже среди чудовищ горных и городских.



II. Он

Говорил мне псих, записной темноглазый сикх:
— Да у них клыки, да у них мальки мал-мала больше,
больше пыли пенджабской, — как звёзды, не сосчитаешь их, —
я не видел таких ни в Андижане, ни в Навои, ни в Оше.

Врал, скорее всего, мой темноглазый сикх.


— А когда я ушёл за горы, на перевалах льды
сонного цвета были, и солнце от высоты темнело,
мне наказало чудовище ждать терпеливо Великой Беды
и обещало выкрасить в чёрный одежды белые, —

что, мне казалось, хуже Великой Беды.


В городе жарком, как ваша печь зимой,
мне не пришлось голодать или обманывать нищих,
я не искал истины, которая, в сущности, — смерть и покой,
я не думал о вечности пепелище, —

там нас и так приветят смерть и покой.


Стал я известный Учитель, наставник голодных душ,
жаждущих света и брата с ясной, как Бог вечноокий, судьбою,
мне приносили золото колотое, свежий с дымком барагуш,
но — я мечтал о Женщине и представлял нас обоих

вместе и вместо золота или голодных душ.


Я бы рассказывал ей о чудовищах местных,
о колдунах, о свойствах волшебных пенджабской пыли,
нам бы кричали вслед: "Чёрный жених и белого лика невеста",
мы бы от криков таких по горной реке уплыли,

лишь потому, что я совсем не Жених, а ты не совсем Невеста.


Но когда пришёл я в твою страну,
(убегая, в сущности, от тебя),
мне сказали бабки: "Нашёл одну —
потеряешь двух. Такова судьба.

Потеряешь прошлое и себя".



III. Они

— Видели психа? Нашу девицу увёл.
— Ну, почему же увёл? Сама же за ним увязалась!
По ихним молитвам в наших лесах совёл
ухает громче турбин самолётных, провозглашает самость

птичью свою, белый лесной совёл.


— Слышали, может: в наших глухих краях
бес появился с серебряными клыками?
Дети его — каждый ростом с маяк —
наших кормилиц с рук молоко лакают.

— Нет. Это чудище с огненными клыками.


— Леший — не лишний в наших заблудь-лесах,
пусть и талдычит он о какой-то "прижабской пыли",
дети его громадные — уроды в сомьих колючих усах,
главное, чтоб по утрам не плакали и нежно кормилиц любили, —

худо без нежности в наших заблудь-лесах.


— Не отворяй ворот, не отворяй окна,
девица в длинных косах, парень — мозги в кудряшки,
двое уже отчалили: без имени Он и Она.
Не подставляйте уши рассказам чудовищ страшных, —

то и гляди — не выглянешь из собственного окна.


— Не ходи же ты к озеру за водой,
даже ветер Шаманка не пустит играть с ледяной водою,
там сугробы по пояс, и одна ерунда другой ерундой
погоняет, сидя на ерунде в руках с ерундою.

А Шаманка — не дура, не станет играть с водою.


— Говорят, Шаманка любила южный борей…
— Говорят, любила до аж-не-могу клыкастого южного беса.
— Ворожила Шаманка-дурманка, дарила ему по зиме снегирей.
— И свиданья ему по весне назначала здесь, у нашего гиблого леса.

— Этого южного беса нету темнее балбеса!



IV. Оно

— Здравствуй, лесная колдунья, царица снегов!
Ты ли меня не звала на — ваш белолицый — Север?
Люди бы ваши стоптали по нескольку пар сапог, убили бы сотню врагов,
отдали бы в рабство детей, расстреляли семьи, —

лишь бы не встретить тебя, царица снегов!


Сводишь с ума, зазываешь охотника в глушь
непроходимую, поишь озёрной брагой, кормишь древесной манною.
Сколько под снегом мёрзлым глупых мужичьих душ
не упокоились, поверив тебе, твоему серебро-обману?

Мало тебе мёрзлых мужичьих душ?


Только и я не противлюсь этой твоей игре,
даже, как видишь, с калымом пришёл, не с пустыми руками:
Он и Она отправились прочь по метельной заре,
я отобрал имена у них, чтоб безымянность лакали.

Бери имена, они пригодятся в игре:


можно их в лёд заточить, спрятать в орех земной
и никому не показывать — ни Мужику Небесному, ни Подземельной Белке.
Я покажу тебе тыщи приёмов сумо,
дабы справляться с нашими страшными детками, —

аж содрогнётся сердцем орех земной.


Но… Если вдруг однажды Он и Она
снова придут сюда, с щепоткой пенджабской пыли,
знай, что растопят пылью волшебной свои имена,
знай: они станут теми, кем раньше были, —

если однажды придут сюда Он и Она.


Ну, а теперь, шар-Шаманка, скули своё!
Шествие чудищ проносится с Севера к Югу!
Бей на снегу заговоры кривым копьём,
уничтожай согревающий землю уголь!

Скулы свело — улыбайся — скули своё!

Крещение 2006 г.




СОПРОМАТ.
По-русски:
ПРЕОДОЛЕНИЕ



Epistola

...Поэтому пишу, строчу, дышу не потому что хочу, хочу не потому что ношу эту голову, эту мою с весом олова пепельную башку — хвать через рот лишку, — хвать через глаз таёжный ворс — на моём веку хватит пространства мозга: здесь ку-ку, там ку-ку, а остальное вмёрзнет в землю... Мерси боку. Едем с тобой в Баку, и в магнитоле Озззи Озззборн — мозги в муку; с гор горемычных — сели. Это ль на нас глазели боги с седых вершин? Нет. Это барсы выли, а Бог — он всегда один. Ведомый и не очень, с истиной или без, точно — с войной, а впрочем — с тайной наперевес. Поэтому, наверное, ты при первой встрече говоришь, что однолюб, вырезывая на лоскуте экрана право первой ночи; поэтому, говоришь, невесел, поэтому тебе нет равных в этой твоей печали кислой, весною щавель тоже не сладок, милый мой, между нарядов складок не угадать ума. Полон сортир дерьма — слипшегося весьма. И от письма до письма — вечность, мгновений тьма, время, секунда стоп! не прекратив галоп, трудно сойти на рысь, рявкни-перекрестись старым двойным перстом. Ладно, я — не про то. Ладно, ты — не о том. Никто не вякнет, что суп-то, он был с котом, когда в нём кипит говядина, и кость от удара — с вмятиной, и текст по моде — скриптом, и книги на рынке оптом, и берег — справа по борту — инкогнитная земля, "Выкидывай ногу, бля!" — рвёт капитан аорту и — прыгает с корабля. У меня здесь родинка и здесь. У меня тут родина и там, и каждая — за которую не жалко выпить сто грамм, сто пятьдесят, двести грамм, — по шкале барнаульского горемыки, по шкале азиатского барыги, по шкале московского забулдыги, по шкале севастопольского моряка. Не ищи среди волн дурака. Не свищи по ветру. Вот: Святая Тереза, вот: её рука, которая лечит лепру, которая — на века. Вон: колокольный звон, вон-вон-вон уходит с наших земель ненашенский царь Гвидон — в бочке с больным сыночком, в бочке с больной женой. Кружево да сорочка. Колос да перегной. Почему ушёл царь? Потому что устал. Потому что не наш, потому что любит хаш, потому что пел наядам и играл под вечер в нарды. Потому что он красив, а красивым место среди волн морских — курсив, пенная невеста... Гераклит-Гераклит Гераклитович, что печалишься, будто сахарный, будто сахарный да не лакомый, будто лакомый да не ласковый, будто ласковый да не майский свет, Гераклитович Свет Печальевый? Говорил Гераклит Свет Печаловый: "Сто слезинок я проронил в тоске, во тоске своей гераклитовой. А слезинкам тем — веки вечные, муки мУчные, соли сольные". Так ступай давай, Свет Печаловый, на причал давай, отвечай давай — за историю. Но молчал Гераклит обездоленно, испугавшись Начал сверхсущественных, потому как они пели весело, танцевали они, куралесили и сушили печаль человечию модным феном таким с наконечниками.

Написалась история — сама по себе: были войны, засуха, бунт. На твоей судьбе, на моей судьбе тоже стынет истории грунт. И когда зима снегом вертит высь, мне всё кажется, будто нет Земли, будто это барс или рыжая рысь оставляют следы — ледяные нули.


ЗОЛОТЫЕ ПСЫ

Лают, лают русские рыжие псы: горизонт никогда не насытит собачьего их аппетита. В Барнауле — вечность ноль-ноль, и слишком точны часы где-то в бюргерской Йене (Тюрингия — детство — мы квиты).

Афродита моя, ты зачем приласкала псов-псов? Афродита моя, лучше к своим иди ты! Там, куда ты придёшь, не закроют небо на золотой засов, там тебя зацелуют эллинские бандиты. Горе тому, кто спит, как ты, не закрывая глаз — карих, зелёных, серых, бесцветных, синих. Афродита моя, ступай, но у нас в России это не просьба, милая, это приказ. Афродита-Афродита сеет слёзы через сито, сито огроменное, сито не разменное! Не дразни ты её, детка, помнишь Божию коровку: улетит она на небко, по добру да по здоровку. Афродита дразнит псов, матушка, посмотри: её лицо в шерсти всё. Погляди: её рука чёрная, а и пальцев-то на ней шестью семь. А и ноги Афродиты и впрямь до ушей, а и крылья Афродиты — пугать малышей. Ай, гони её взашей, больно уж ужасна, а не то её Кащей отымеет страстно. И родит она клеща, и родит собаку... Афродиточка, прощай!

Как он горько плакал... Он — их хозяин. Он — их собачий бог. А они ходили за ним, пасти свои до земли раззявя. А они согревали ему преледяной порог. А они говорили с ним на своём языке животном. Он был зол и силён, и спирту любит поддать. В Барнауле вечером скука, поверь, до зевоты, и от спирта ни пользы нет, ни вреда. А они говорили с ним с большущей такой охотой, все как есть — и суки рыжие, и кобели; все тянули одну, как шлейка, сибирскую ноту — У-у-у-у-у-у... — и топтал их слепой хозяин маки да ковыли. Горизонт. Горазд. Горе. Гораций. Горец. (Подыскать слова — так ли уж трудно?) Гол! Как сокол? — ты закончишь. Хозяин их был подкован: он играл в футбол и говорил: "Прикол". Но вкатило солнце однажды свои колёса, да такие тяжёлые, как твой семейный склеп-склеп! И глаза его сделались, как небеса, холодны и белёсы, и созвучно собаки лаяли: "Бог — а ослеп-ослеп!"

"Без глаз — не без ног", — как-то сказал мне путник. Он был зол и силён, а глазами вертел, как бог. С ним целовались мы целые сутки, как будто не целоваться кто-то из нас не мог. Каждый из нас в тюр-Тюрингии и в бар-Барнауле ел конфитюр из смородины, каркал по мере сил. Он мне сказал: "Афродита, прощай!", — и его горным ветром сдуло. Где тебя, путник, ветер равнинный носил?

Снова столица — лица — Царицыно — Новая улица — улей — ленивый сосед поддаёт от рабочей тоски. Рыжие псы на солнце столичном жмутся друг к другу и жмурятся-жмурятся, будто слепые, не видят как будто ни зги, ни горизонта, ни понта носить с собой сотовый, ни побродяжки с тухлым куском колбасы. Лают-лают наши рыжие псы и охраняют солнца чужого золото.



ЕВРАШКА

Кто ты? Какое твоё настоящее имя? У рыцарей, по крайней мере, есть сердце и латы. Мы были когда-то такими большими, что небо завидовало, дивились немые атланты. Героев тогда выдавали для каждого дома, и всякому сердцу внимала грудастая дама; огонь разжигали без дыма и без гондона. Резина-резина — есть Зина с корзиной болезней, но нетути драмы! На горе орал петух — наглое создание: — Чую жопой русский дух, смоченный сметаною. Где ты? Наверное, месишь босою стопою бурьян, серо-буро-малинный суглинок. Ни Гоголя здесь, ни дорог, и ушли дураки за горы, за горние долы, сойдя с высоты пелеринок: лебёдка-колодка да перья на сгибе руки. Латай остановки, дурак повестной, герой расписной и былинный, тебе тут Белинский в котомке, читай — не хочу — критикан. На острове Крите киты маслобоят маслины, а ты, дурачок, как всегда, попадаешь в кабаний капкан; ласкаешь легенды чужие, свои выливая чернила на листья — осеннею скукою сложены в стог. И нашей весной из заморского чёрного ила встаёт на колени, по-ихнему, единорог.

Замечтал единорог стать единоросом: покупает девкам "Vogue", заплетает косы…

Как ты? Какими судьбами здесь пьёшь самогон, красноносая свёкла ты? Нам ли гутарить с тобой о небесных каких миндалях? При слове "сестрица" сердце, по-нашему, ёкает, и лебеди-гуси дают на крылах кругаля. При мысли о брате кулак раздаётся в размерах: давай защищай его, милого, — кудри в осоке. Подумаешь: врезал разочек и стал на чуток подсудимее, зато богатырь, и не стыдно за это нисколько. Зато образа здесь лучатся в чугунных окладах, и Бог со сметаной в усах и травой в бороде, а после крестин ничего кроме водки не надо, и веры сильнее не сыщешь ты больше нигде.

Окрестили мужика
щипаной тетерей:
не поднимется рука
на такого зверя.

На свете, на свете на этом есть ты. Или нету. Чего тут гадать по гусиной лопатке? Зачем напрягаться умом городошным поэтам? Им и без умища живётся, беднягам, несладко. Маши головой, разводи кулаком безобразие, простит тебя Бог, простишь Его ты, ясноглазый дурашка; устанешь шагать по Европе, Сибири, по Азии; устанешь — и ляжешь на землю, великий Еврашка.

Ярцево — Москва, август 2005 г.





ЯНА ЮЗВАК


Угонзай
стихотворения из книги

Стихотворения

Зверь-человек — священное чудише сикхов — сопромат
стихи

По эту сторону сна
стихи

Поэма героев

Балда
стихи






вера-надежда-любовь
станция: новости
у ворот зари
на середине мира
новое столетие
город золотой
Hosted by uCoz