|
на середине мира станция: новости алфавитный список авторов ЕВГЕНИЙ НИКИТИНВ «НЕВИДИМОЙ ЛИНЗЕ»стихи из книги. но не спрашивай, как вещи возникают,
почему они друг с другом говорят... * * * торопыжка, подожди, поговорим-ка, покумекаем о том или о сём: я такой же осторожный невидимка, только заглянул за окоём. но не спрашивай, как вещи возникают, почему они друг с другом говорят, почему они внезапно замолкают, в темноту ныряют и горят. отвернёшься, и уже установилась между ними переменчивая связь: если стрелка на часах засуетилась — белка из ореха родилась. * * * Можно с вами, тонкими, поплыву, будто бы я рядышком, наяву? Осень в нашем городе, господа, (у мотива длинная борода). Сквозь чертополох и древесный сор струнный не доносится перебор, только переулками голоса — колобку нашёптывает лиса. Если с ними рядышком поплывёшь, не спугни случайно, не потревожь их случайных душ — поминальных свеч: им своим путём суждено истечь. Застилает дерево небеса, не листва — червлёные паруса. Рыбий царь по крышам побрёл на юг, и ему на юге придёт каюк. Не губи болезных. Клади, холоп, белый лёд на белый солёный лоб. Душ непотревоженных череда заполняет мёртвые города. Трын-травой их выкорми на убой, беленою, лебедью-лабудой. Их сердец глаголами не разжечь. Не умеешь вылечить — не калечь. Переулков пасмурных переплёт, заплутает в сумраке пешеход. Можно с вами, тихими, поплыву к золотому ясеня рукаву? Осень в нашем городе, господа. Осень в вашем городе, господа. Слышите, вы слышите — голоса?.. Мы не слышим более голоса. СКОБКИ Я начал замечать: мой добрый друг становится печальней и прозрачней. Просвечивают шляпа и сюртук, и как бы автор ни был близорук, а в лёгких ясно виден дым табачный. Не прячет воровато друг лица: сквозь стенки черепной его коробки я наблюдаю ветку и птенца, рекламный щит, прилавок, продавца; я мысленно беру всё это в скобки. Он понемножку таял с детских лет, но — оболочкой, а не сердцевиной. Вот поистёрлись кожа и скелет, стопа уже не оставляет след, но тайна в том, что сердце, сердце видно! А я, напротив, становлюсь плотней — булыжник в череде других камней. * * * Следи, мой друг, следи за тем, как профиль твой становится точней и правильней, и строже. Как нос похож на клюв, а, может быть, башмак из кожи бычьей или медную подкову. Вот это упрощение всех черт и есть примета приближенья к совершенству. Ещё совсем чуть-чуть, и станешь ты точь в точь, как оттиски богов и доблестных вождей с монет старинных — финикийских, римских. Тогда придёт пора, похожая на сон, и зеркала завесят чёрной тканью. * * * Кто видит наперёд — не раскрывает створок, и боязно: в саду повис холодный морок. Все бабки, мамки спят, и пьют опекуны. Смотри (твои глаза уже отворены), как тетивой звеним и как ведём весло мы, как золото кладём в морщины и разломы, чтоб проступила вязь на сполохах листвы, на стенах — письмена, по ткани смерти — швы. Вращаешься и ты в осенней круговерти, как тайна, что живёт в сухом её конверте: касается она центральных, боковых прожилок лучевых — помалкивай о них. for Stella Всем хороша игра фигурок деревянных: и музыка, и смерть, и зимняя пора в угрюмом танце их. Из тополя сухого, из липы и сосны, ореха или вишни мерцающие головы и торсы, похожие на свечи в полутьме. А где же мастера? Ушли и не вернутся. И дымкой золотой подёрнут мир вокруг. Краснодеревщик, часовщик, фонарщик возникли на пороге, но их лица — мираж, и вот они исчезли торопливо, как будто кто-то их убрал с доски. Кишинёв. Пушкина, 15 Вот мы идём, витрина за витриной, в дырявую фантомную метель по кишинёвской улице старинной, бесформенной, как смятая постель. Во внешнем беспорядке узнаваем и контур тела, и его объем. Наш скомканный квартал необитаем. Когда-то нас тут видели вдвоём. Но как бы мы себя не одевали в следы и складки неба и земли, в изодранном метельном одеяле родного дома нет: его снесли. Где были раньше лестница, веранда — лишь поверни направо — там сейчас, как будто горло ржавого гидранта, провал пространства прорастает в нас. Мы видим сквозь внезапную воронку прошедших лет кривые лоскуты, мы что-то узнаём, бежим вдогонку, но там одно гуденье темноты. Вот первый звук, и сон уже расстался со спящими. Пригрезился чердак? Да, был чердак. Потом он потерялся. И я боюсь, что с нами тоже так. * * * Всё уже, ребята, решено. Вот и тусклых окон решето, переулок, пахнущий мочою, над дворами пепел голубой. Старый пес поводит головой, словно электрической свечою. Снег-обманка, вороватый свет, твоего прикосновенья след — совершилось или показалось? Очевидно, снега и огня не было, как не было меня, да и ты ко мне не прикасалась. Всё уже, ребята, решено. Выпито дешёвое вино, сняли и начало, и концовку, белый пёс на фоне темноты вставлен в кадры там, где я и ты что-нибудь бормочем под диктовку. Это небо — пиксельный раствор. Высушил, рассыпал и растёр по холсту ночного монитора. Эта жизнь — пиратское кино. То ли по цветам искажено, то ли дефицит люминофора. * * * Мой парк заброшен, и ему пора беседовать с водой и мертвецами. Здесь их дома. Укрыла их пола пальто с его листвою и цветами. Цветами и листвою золотой, зелёной или черной, словно лужа, порой - сугробов ранних берестой, когда мотив подхватывает стужа. Они молчат под жилистой землей о том, как воздух нам не будет пухом, о том, как тихо и легко зимой, но я, бывает, слышу сном и духом, что отзвук этой фуги хоровой крадётся между парковых развалин, что островок с его кривой травой к воде как будто намертво приварен. Краснеет окоёма полоса, и туча туче поправляет фижмы. Он рад уплыть — подводят паруса, он рад уйти, а корни неподвижны. * * * На судёнышке утлом, если вам повезло, вы увидите утром, как в метро рассвело. На граните и стали не урина — роса. Вот плакат — Малдер, Скалли. Телеса, небеса. Ах, секретные эти переходы, ходы, тут пещерного йети вдоль по шпалам следы. На ветвях не русалки, на цепях не коты. Огонёк зажигалки. Воровство простоты. Дети, дяди и дамы смотрят прямо в глаза, на иконы реклам и на зеркал образа. Я живу на афишке, как двухмерник иной, франкенштейн фотовспышки с типографской душой. Сквозь подземные воды возвращайтесь назад. Надвигаются своды, наступает закат. * * * Музыка погасла наверху. Это неожиданно случилось. Словно меломану-лопуху что-то недоступное открылось.
Он на полуслове оборвал пёстрых нот невидимую ересь и с тех пор уже не горевал, и остепенился,
словно через тонкий слой загадок и ключей, следствий потаённых паутину он увидел в хаосе вещей смыслом осененную картину.
В этом состояньи не поют, прячутся, пытаясь всё запомнить: этот недоверчивый уют, холод опустелых белых комнат, шёпот стёкол — что-то о своём,
танец запылённого фарфора, стол, обжитый всяческим хламьём, очертанья странного прибора. Музыка ушла сквозь череду дней, сменилась сном и тишиною;
если я по лестнице иду, кажется: она ещё со мною — помню, раньше каждого жильца провожала — нянька и привратник — и пустые,
чёрствые сердца оплетала, словно виноградник.
ЕВГЕНИЙ НИКИТИН
На Середине Мира В невидимой линзе стихи из книги Дом в снегу cтихи
на середине мира: главная
бегущие волны междуречье гостиная кухня корни и ветви город золотой новое столетие  |