на середине мира
алфавитный список
СПб
Москва
новое столетие


Андрей Тавров

Ответ Фаусту.: стихи 80-х годов.
Альба: стихи 80-х гг.
Зима Ахашвероша: из книги.
Из Часослова Ахашвероша
Свет в каждом разломе
из цикла "данте"



АНДРЕЙ    ТАВРОВ


АЛЬБА

стихотоворения 80-х гг.




***
G. H.

Сегодня музыка молчит сильней,
чем тишина вчера. Прозрачный дым,
как прежде, отдающий слабо коксом,
дождя не пересилит. Вновь прибой
преследует тебя случайной дружбой,
и с тонкостенных дач глядят грачи,
изображая то ли ноты, то ли
крылатые от старости часы.
Они одни и наполняют шумом
окрестность, воздух. Лишь они одни.
И эта жизнь становится заметней
и вдвое горше на губах, когда,
их закусив, следишь за Терпсихорой,
бредущей между отсыревших дач.

                                               Но если б ты
возникла здесь, приманенная звуком
невнятных слов, то я бы смог,
пожалуй, смутно различить
не гул молчанья, и не образ явный
двух златокудрых ангелов на глади
витражного стекла, но то пространство,
что, отразив в двух направленьях жизнь,
плывет за мной в туманном примиренье,
как третий, лишний ангел за спиной,
одолевая то, что ни Улисс,
в Аид сошедший вместе с кораблём,
ни мы с тобой преодолеть не можем. .

И если в памяти хранился след
двух наших лиц, вглядевшихся друг в друга,
то, без сомненья, он теперь исчезнет.


7 ноября 89, Дубулты




***
Давний данник небес карусельных,
антигоны любовник случайный,
побредёшь под московским свирельным
небом синим и небом горчайшим.
Расшнуруй меня, ворог мой, время,
с подбородка — кроссовку с Итаки,
чтобы кровь, словно бренное бремя,
красным маком отмёрзла во мраке.
Заступи за последнюю тяжесть
девяти синих сфер захребетных,
шагом тем, что был и мощен, и кряжист,
словно Моцарт в могиле для бедных.
Заступи, расступись, потому что
небом был тебе мир, и что небом
был ты миру, тавром и подушкой,
и воскресшему черепу — хлебом.




ГОВОРИТ ТЕРЕЗИЙ

                                                 Сегодня вновь
ко мне спустился муж многострадальный,
скиталец Одиссей. И снова я
всё предсказал ему, держа в слепых глазницах
и капли, что повисли на весле,
и шум архипелагов отдалённых,
и тисовую тяжкую стрелу,
что поразила горло Антиноя.
Он выслушал и удалился. Я ж
вновь промолчал, что тут его встречаю
седьмой уж раз и с тем же всё вопросом
на изъязвленных солью волн устах.
Он вновь ушёл, и снова круг замкнулся.

Он до сих пор не знает, кто спасёт
от повторений нас. И я не знаю.
Но я предвижу холм с кривым веслом,
что ввысь растёт и достигает неба,
на нём скиталец связанный висит
и призывает, но не имя Зевса —
какое-то другое… я не слышу.
И с лопасти весла стекает кровь.
Как та, которой угостил меня,
зарезав в жертву чёрного барана,
несчастный Одиссей… в который раз.
Тот, кто повис на лопасти весла,
избавит нас от повторений.
                                                    Я же
провидя их, скорблю, и плач сухой
не покидает дымные глазницы.
Я знаю, что забредши в дикий лес,
я вновь увижу перламутр коленец
и жертву алую капризных губ богини,
купающейся девы. В тот же миг
глаза погаснут, да, одни глаза,
но не рисунок золотой фигуры,
что обещал вначале только жизнь,
божественную, пряную, иную…

Но что-то происходит с этим миром
в тот миг, когда даются обещанья.
Он вдруг становится гончарным кругом,
полет стрелы обещанный вдруг никнет
и обращается в сырую глину.

Наверно, и в сознанье Одиссея
есть этот миг, когда и я к нему
однажды прихожу, чтобы про это
всё рассказать…
                                                   И кажется ещё,
что он и я — давно одно и то же.
Что это он тогда увидел деву,
окутанную вечности сияньем
над серебром пруда. А я плыву —
какой уж год! — к своей Итаке. Это
нетрудно вынести. Достаточно забыть
подробности, судьбу и пол, который
принадлежит тебе иль ты ему — неважно.
О если б здесь, в Эребе, две иль три
в глазницах задержать картинки — остров,
звезда, корабль, шум гончих парусов,
летящая на кудри девы влага,
и то весло, чья лопасть достаёт
до звёздного сияющего неба
и там, как жизнь, плеснув, сдвигает Землю
с таинственной, златой и тяжкой мели.




ЛИСТОПАД В БЕЗВЕТРЕННОМ ВОЗДУХЕ

1.
Ты выходишь наутро в засыпанный листьями двор —
о, каким же другим ты мне смотришь сегодня навстречу! —
и рассыпала пудру жар-птица, дразнящая взор,
и мелькнули чулки, кружева, побледневшие плечи.
И куда же всё делось?.. Но тихо! лишь листья кружат,
и на сильных и низких лучах, загораясь, дрожат
обомлевшие капли, срываясь серебряно к низу,
там, где иней ночной, ставши влагой, глаголет карнизу.


2.
Это листья кружат, это листья кружат в небесах,
ни за что не срываясь от ветра, но падая, словно
в освещенное лампой объятье со светом в глазах,
иль в сюжет заводной и в ладонь опускается слово.
Словно юбка кружит в тишине, где беззвучный оркестр
собрался в павильоне, щекой припадая холодной
к тёплой скрипке, и листья слетают и кружат окрест
впопыхах раскрутившейся пряди, и ветер подводный


3.
вдруг меняет причёску. И красные крыши горят.
Это листья под утро кружат, это падают листья.
Так впадает в пространство река. Так спадает наряд.
Так затылка вокруг обвиваются жаркие кисти.
Так нельзя ничего: изменить, избежать, пропустить,
ни сойти с корабля, ни войти в полнолуние комнат.
Обрывается нить, погоди, мы не будем грустить,
это листья кружат, погоди, это тянется провод.



4.
Слышишь, капли летят? слышишь лёгкий удар впереди?
позади? и вон там, у стоящего косо забора?
Так бесшумно стрела застревает в распахе груди,
так звучит «никогда», утонув посреди разговора.
Так уходят — и их не вернуть золотым фонарём
и мигая, и просто по ветру взывая «на помощь!» —
серебристые ноги. Так сломанным календарём
смотрит время в затылок, и ты ощущаешь, что полночь.


5.
Это листья летят. Это низко ложатся лучи
в тишине, что под утро стоит в лабиринте ракушки.
Это берег, куда навсегда улетели грачи,
это парус застыл, это смяты глубины подушки.
Это листья кружат, это капли летят, это смерть
смотрит в воздухе синем недвижно и зорко, и ясно.
Меж лучами Эней вновь спускается в нижнюю твердь,
и бормочет Сивилла из Кум, и листы её праздно


6.
вылетают в широкую дверь и летят над главой,
над горячею ямой глазной, над расширенным взором.
О как хочется жить! — это листья летят чередой,
покрывая шуршанием взор и ресницы позором.
Стой. Застынь. Ничего никогда не случится уже —
ни вода не вскипит за кормой, ни кайма над коленом.
Всходит новое солнце. И крылья, припавши к душе,
словно два часовых, гонят деву к бесшумным аренам,


7.
в те просторы, где рвётся навстречу живая стрела,
улыбаются губы, и люстра дрожит, замирая,
где лишь листья летят через синь, золотая листва —
на крыльцо без тебя, и оркестрик бесшумный играет.
Где плечо без крыла, отошедшего как-то за взор,
за висок и за край заводной лакированной скрипки
(слышишь рыбы плывут?), отошедшего просто в простор,
потеряв башмачок хрусталя золотой фаворитки.


8.
Это листья летят и вращают бесшумно зонты,
кружева и любовников, тихо спустившихся наземь —
это шорох над садом — вращают бесшумно болты,
стрелки круглых часов, под бретелькой распавшийся ясень. —
И за веком зрачок, и язык за горячей щекой,
провода и юлу, и гнездо, фонари и тетради,
плод на ветке вверху, карусель над недвижной рекой,
ключ в тяжелом замке и заколку, заползшую в пряди.


9.
Обнажив, обожая, печальные лампы колен,
завитую в ракушку прозрачную юбку и губы
под трубу их витую уснувших прекрасных сирен, —
обнажив всё на свете — тритонов и уды, и крупы,
старый сук, где незримо, как дева, растёт нагота,
словно птичье гнездо отдаёт всё, что в нём оставалось,
где растёт пустота, как сугроб или пар изо рта,
уходя от смычка, где так сладко спалось и дремалось.


10.
Не поймёшь, отчего же слетают они, не поймёшь…
О, как тихо кругом! Черенки ли подмёрзли под утро?
Кто же тянет их вниз, и какой подрезает их нож,
чтоб, вращаясь лететь, как, рассыпана, светится пудра
из зеркальных глубин — чтоб, вращаясь, лететь к глубине,
где ложатся поверх разноцветные пятна на щёки,
на подглазья, на веки, вращаясь, сужаясь во сне,
это листья летят и ложатся на иней дороги.


11.
Это Мемнон печальный бредёт по тропинке сквозь сад —
ни за что он не умер, и капли горчат на ресницах.
Всё вернется, поверь. Все под утро приходит назад.
Это капли летят, тяжело разбиваясь на птицах.
Это шепчутся души у Стикса. Как женский чулок
он печально шуршит и сухие воронки свивает.
Это листья кружат, это платье летит в эпилог,
где у мачты Эней и Хирон между веток зевает.


12.
Мемнон садом бредёт. Это снова кружит карусель,
это солнце встаёт и пронзает лучами заборы,
стёкла, веки, ладонь и огромную чёрную ель,
где в ветвях свой мундштук продувает навстречу Авроры
незнакомая птица и вновь никуда не летит —
не до боя над прахом. И вовсе не будет героя.
Это листья летят, это лёгкая стрелка звенит,
расцветая в земле, и огнём распускается Троя.


13.
Словно чашка весов, в листопаде ты ближе к земле.
Это стрелка звенит в высоте: о, не надо! не надо!
Чьи-то птицы летят, не сгорая ни в зле, ни в золе,
чьи-то лица глядят в карусель красно-жёлтого сада.
Это новое солнце и новая смерть, не грусти.
Как на чашку вся чаща слетелась листами на сердце,
и щекочет мне веки, кружа и мелькая в груди,
вылетая насквозь за спиной, где распахнута дверца.


14.
Это день золотой настаёт, тихо светит ладонь
алым веером, пурпуром, дельтой в горячей прохладе,
пролетают лучи (и косится стреноженный конь)
сквозь кусты и забор, и течёт по рукам и ограде.
Это красная светит ладонь, это кровь в ней шумит,
это светит ладонь изнутри, как венец Персефоны.
Это бабочка ало горит. Это больше не спит
никогда и никто, и напрасно звонят телефоны.


15.
Сам себе и лакей и народ, ты бредёшь через сад,
завернулся носок, словно Смерть со свечою у Донна,
что ж поделать, когда — никого. Слабо листья шуршат,
надо так полагать, что взамен колокольного звона.
Сам себе и любовник и смерть, а верней павильон,
где они второпях обнимаются пылко под утро,
и ресницы текут, и помят золотистый шиньон,
и вздымается грудь, и слетает на туфельку пудра.


16.
Это враки, что смерть это череп, оскал и коса —
никого не бывает на свете юней и нарядней —
это девочка в красной косынке мне смотрит в глаза,
это зренье — ясней, это всё остальное — невнятней.
Это белый рукав, это тянется иволгой взгляд
дальний берег достать: заресничье, свирель, хворостина.
Это листья летят — ни за что не вернуться назад.
Мнемониды молчат и задула свечу Мнемозина.


17.
Грузно в зеркале позу меняет под вечер Земля,
и ссыпаются вниз, в небеса, возвращаясь в отчизну,
листопад, кружева, буквы, Мемнон, фигуры, зола…
Хрустнет сук под сорокой и с ней обрывается к низу —
к побелённой Луне, что любого светлей фонаря,
и, упав на неё, рассыпается в пудру и перья.
Тихо кружится юбка, взлетая поверх ноября,
гипс дрожит, как плечо, и, как веки, распахнуты двери.


18.
В этот час всё вцепляется в землю — фонарь и забор,
в ночь летящий состав (как скрежещут от боли колеса!),
сильный свет из окна (осветивший засыпанный двор),
дом, мостки, куст сирени и дым паровоза.
Карусель и крыльцо. В эту пору готический храм
загребая ступнями, становится снова Антеем.
И ручей, зарываясь всё глубже, сбегает к прудам,
И слова возвращаются в землю по плоским ступеням.


19.
Чем вернёшься наутро ты, Мемнон, кукушкой, росой?
И вернёшься ль?… навряд ли. Звездою осыпано небо.
Кем очнетесь вы завтра, дымный ангел и ветер босой?
Свет рассыпался в гипс, и Луна отряхается слепо.
Чем вернёшься, листва? Долгий день, что пропал без следа
миг за мигом, строка за строкой и за выдохом выдох?
Чем вернёшься, ты, лист, — лишним звуком над рябью пруда
или утренним стоном примёрзших и звонких калиток?


20.
Чем — ладони и веки, и всё, что на свете светло?
Это новое солнце горит, это души витают,
это мел, осыпаясь с небес, снова гасит стекло,
это новое утро… и снова листва облетает.
Это листья кружат, от рядна бледно-серых небес,
как заплаты, себя отдирая, и в эти прорехи
мелко сыплет снежок, утерявший и память и вес
и ложится на зонт — ныне, присно, вполсилы, вовеки.




АЛЬБА
…И близок час рассвета
Гираут де Борнейль
Иди за мной! Не хочешь? Погоди!
Ты слышишь — песнь? Я ей скликал куда
пугливей птиц. Послушай, здесь, в груди,
она рождается, нетленна и чиста,
как взрыв звезды. Жизнь без неё пуста,
как флейта, что заброшена в пути.

Послушай, он — из ниоткуда, звук,
он серебрист и юн, как ты сама.
Но всё ж созвучье состоит из двух
усилий — губ и пальцев, тех, весьма
тебе знакомых — так твоя тесьма,
лаская зренье, обостряет слух.

Ты медлишь? Но летит крылатый рой
прекрасных сильфов — снег или листва!
Единственный есть способ и простой
увидеть ангела — одеть в слова,
тогда-то он и явится, едва
прикрытый неземною красотой.

Смотри, уж платье прожжено сполна.
Долой же всё! долой! — не в этом быть
тебе со мною, нет… одна волна
нездешней песни может нас укрыть
в мирах, где сможет с нами говорить
лишь — нимб звезды, сиянье и струна.

И там сама ты, полая, как ствол
свирели, ты познаешь Бога речь,
световзрывной и полнозвучный мол
архангельских молитв и горний меч.
И не крылом — двойной звездою плеч
ты поплывёшь в нездешний ореол.

Ты поплывёшь меж духов и террас
небесных фей, и ты поймёшь тщету
земных надежд. И беспредельный глас
любви, познавшей твари нищету,
из сердца вырвется, чертя черту
нездешних блесков, как стекло — алмаз!

И ты всё медлишь?..






АНДРЕЙ ТАВРОВ
на Середине мира.


Ответ Фаусту.: стихи 80-х годов.

Альба: стихи 80-х гг.

Зима Ахашвероша: из книги

Из Часослова Ахашвероша

Свет в каждом разломе
из цикла "данте"

О поэзии ЧНБ


О книге Вадима Месяца





алфавитный список авторов.
станция: новости
многоточие
на середине мира
новое столетие
город золотой
Hosted by uCoz