на середине мира
алфавитный список
СПб
Москва
новое столетие


Андрей Тавров

Ответ Фаусту.: стихи 80-х годов.
Альба: стихи 80-х гг.
Зима Ахашвероша: из книги.
Из Часослова Ахашвероша
Свет в каждом разломе
из цикла "данте"



АНДРЕЙ    ТАВРОВ


ИЗ  ЧАСОСЛОВА  АХАШВЕРОША



КОЗЕРОГ

Примечание автора: Зодиакальное созвездие января. Козерог — мифическое существо с телом козла и хвостом рыбы. По наиболее распространенной древнегреческой легенде козлоногий бог Пан, сын Гермеса, покровитель пастухов, испугался стоглавого великана Тифона и в ужасе бросился в воду. С тех пор он стал водным богом, и у него вырос рыбий хвост. У многих древних народов козу почитали как священное животное, в честь козы совершались богослужения. Люди облачались в священные одежды из козьих шкур и приносили дар богам — жертвенного козла. Именно с такими обычаями и с этим созвездием связано представление о «козле отпущения» — Азазеле. Азазель — (козлоотпущение) — имя одного из козлообразных богов, демонов пустыни. В так называемый день козлоотпущения отбирались два козла: один — для жертвоприношения, другой для отпущения в пустыню. Из двух козлов священники выбирали, которого Богу, а которого Азазелю. Сначала приносилась жертва богу, а затем к первосвященнику подводили другого козла, на которого он возлагал руки и тем самым как бы передавал ему все грехи народа. А после этого козла отпускали в пустыню.


Хвала тебе, Пан, Козерог, возьми, что имею —
песнь о тебе, как ты сидел на русской
Ниле-реке, играя на тростнике, левее
себя самого, словно вынут язык моллюска,

а справа лежит всё, что было ещё до пенья, —
створки, в которых гуляют мысли да ветер,
а сам ты прозрачнее стал и стал тупее
меж чёрной луной и белой — дар муз, дар речи.

Тифон, вынимает себя из пространства, словно из красной глины,
ростом больше, чем слепок — лемехом вспахан, вскопан,
землею набит, как слепец ночью могильной, львиной,
он вышел из смрада, и псиной дымится кокон.

Бежали боги в Египет, в страхе преображаясь, —
Дионис в козла, в ворона — Апполон и в корову — Гера,
Артемида — в рыбу и в вепря — Арес, сжимаясь
до новых размеров, глодая иную меру.

Он идёт, восстав против деревьев, китов и мира,
пожиратель бережных жестов — людской голубиной чести,
длящейся пяди мизинца, когда, как мощную лиру,
ты плечи не может тронуть против воздушной шерсти, —

потому что ключицы раскалены богиней,
повисшей вольфрамом в стекле, умножая накал.
Боги стоят меж мизинцем и шёлковой кожей, как иней,
истаивая в пустоту, куда, раз вошёл, — пропал.

Тифон идёт, одолевши Зевса, вынув из бога жилы.
Пан вспоминает козлиный бег в аравийской пустыне,
и Козёл-Христос, чтоб остаться народу живу,
бодает небо в крови и скорбит устами.

Пан, соловей, соловушка, запятая,
грохни да раскатись у девы за рукавом.
Есть семеро муз, но лишь одна золотая,
и кроме тебя с ней больше никто не знаком.

Пан, громобой, ребёночек из корыта,
покачай головкою, с рожками головой.
Солдат кишки свои ест, а в губы любимые влита
ночка красная, словно колокол с головнёй.

Не пугайся, ребёночек, спасут тебя Нил да ангелы,
да святой Серафим, да бог Дионис, да подлунный зверь.
Ты ныряешь в утробу себя, шерстяной да байковый,
словно снова открыта, откуда ты вышел, дверь.

И плывет по Нилу — русской реке — козлёночек
с рыбьим хвостом, завитым, как пружина ума,
а на избах сосульки, и из-под алых косыночек
смотрят глаза, синие, как тюрьма.

Тамплиеры горят на кострах за Христову церковь.
Неба череп щадящ и щедр и раздвинут вширь.
Бог лохматый, как тамплиер, из рыбы цепкой
вынут на жертвеннике и в новое небо вшит.

Магистр-храмовник говорит с Варварой-голубой, а за избой
Дракон стоит стоголовый и говорит как печь
крематория — псиным воем, рыканьем льва да бычьей слюной,
а ещё глаголом богов, и внятна дракона речь.

Всем, всем гореть в васильковых кострах из наношенных дров себя.
И звёзды воюют страны и материки.
А жест людской, не коснувшись, сберегает тебя,
словно пустая гильза — устье для мировой реки.

Покуда боги ткут ленту метаморфоз в глаза
и в небе встает Тифон за эклиптику и зенит,
Афины русские, как мировая в слюде оса,
висят на звёздной слюне, и снег над ними летит.





РОЖДЕСТВО I

Примечание автора: Орнитоптера тифон встречается только в западной части Новой Гвинеи и на соседних островах: Валгео, Мисул и Салавати. Это довольно крупная бабочка: крылья самок достигают 22 см в размахе, а у самцов — не более 16 см. Бабочка летает на горных склонах, но иногда её замечали и в низине, на уровне моря.


Над Новой Гвинеей бабочка кружит, Тифон,
волны бьются в Валгео, Салвати, Мисуле, на трёх островах.
Море держит бомбардировщик, а бомбардировщика слон,
и он стоит на китах о трёх головах.

Девушка Лейла матроса ведёт домой.
Язык входит в её промежность, она кричит.
Крик рождает устрицу с симметричной спиной.
Она открывает окно, а там снег летит.

Там Иона плывёт в ките и костры горят,
там пастух идёт, на спине короб неба несёт
со звездой шевелящейся, словно рак в сачке, и стоят,
планеты, шепча, что больше никто не умрёт.

Там идет верблюд о шёлковых двух крылах —
лиловом и розовом, и там пуля свистит в рукав.
От барака светляк марширует звездой в овраг,
и месяц трясёт бородой, в плавниках, лукав.

К девушке Лейле приходят в полночь волхвы,
вот родившийся Царь, говорят, разгружают осла.
Рыбы ночи стучатся в окно, а взамен головы
у погонщика перья и клюв кровавый орла.

Обдолбались, придурки, она с испугу орёт.
А потом садится на камень рядом с волом,
колыбельку качает, земляничную песню поёт —
Призрел на рабу твою, алейхем, поёт, шолом.

У пещеры Ангел стоит и как печь горит.
Что принёс тебе Бог, говорит, Адонай, говорит, —
смерть он, Дева, тебе принёс — выплеснут из корыт
эти люди Младенца, из тел своих жалких корыт.

Лейла смотрит в глаза верблюду — их три, и в лоб
упирается бивень — не дам, она говорит.
И сама я — смерть, и остров во мне утоп,
и я — смерть стрекоза, четвёртая из харит.

Смотрит сыну в глаза, их проходит насквозь, как ад,
и смеётся тихо, шаря клешнёй-звездой.
На её рукаве и платке семь костров горят,
и Дракон сквозь сердце втыкает земную ось.

Мальчик-бабочка, говорит, мальчик-деточка, лев.
Вот пойдёшь в пустыню — найдешь лишь ветр да язык
огненный. А слова к нему, а напев
подберёт только тот, кто крылат и когтист, как бык.

Потому что смерть удлиняет жизнь, а слова
удлиняют Бога до тиши, до немоты…
Над Новой Гвинеей в Европе летит листва,
и Клязьму держат на трёх фонтанах киты.





ЯНВАРСКОЕ   ПОСЛАНИЕ   АХАШВЕРОША

Я не речь, говорит Ахашверош-баран,
я не слово, не ум , не имя.
Скажите, ангелы, для чего вы в зубах и когтях алфавит принесли,
на людскую погибель умножая сон, как чащоба — деревья?
Что ты скажешь Елене, уткнувшись в лебедя языком
                                                                                       вместо красной гортани?
Что скажешь деве, кода она стоит внутри тебя на коленях,
как чёрный мерин ахейца в чёрном коне троянском
                                                                                       живое в мёртвом,
а из локтей её и бедёр бьют родники, и из них
лакают слон, гриф и дракон?
Что ты ей скажешь, учуяв вечность и падаль,
звук разгрызенной раковины и червя с раскалённым гвоздём внутри,
её колени — внутри твоих.
Её голос внутри твоего,
её воспоминания внутри твоей подлой и вёрткой памяти.
И язык её словно вепрь, разрывает жёлуди твоего тела.
Что ты ей скажешь, какую букву?
Что ты скажешь себе самому, если себя найдёшь?
Скажи ему — саранча в щитах и доспехах, скажи ему — храп
коня блед, коня блюд, коня блядь, коня блуд, гниющего
победоносно заживо над горой поверженных тел —
не Барни придумал, это в Кремастере — Патмос.

Я не речь, говорит Ахашверош.
Я — баран.
Я нахожусь между тем, о чём говорю и тем,
про что я молчу — не просто в живой пустоте,
но в паузе, и это — чтобы воскресли и тело, и слово.
Пройдённые дороги, степи, шляхи, хайвеи, раздолбанные просёлки
давят мне в спину, как матрас всеми пружинами сразу,
и из груди моей торчит голова леопарда — моя Оранта.
С шерсти моей течет мертвая, как Лазаря плоть, вода.
Меж тем, о чём говорю и о чём молчу —
отыщи меня. Я там, как буйвол в москитах, хриплю,
из глотки течёт пламя и бежит по земле —
и моря полыхают, в них сгорает гнилая
кровь и гнилые яхты. Я — суд миру.
Пройди меня — свою смерть — и найдёшь себя.
И смерть станет пружиной рождения под языком,
под правым сосцом, под каждым волосом с жалом гадюки.
Но только ты сам можешь это свершить —
на форуме под падающим, как спиртовое пламя, снегом,
за прилавком супермаркета, набитого
мёртвыми животными и живыми минотаврами,
за рулём яхты с крылом морщинистым птеродактиля,
                                                                                       вместо ночного шёлка,
на груди у подруги, срезав ей веки бритвой,
а чаще — в прозябанье Ионы,
под сталагмитами чёрного солнца, мерном уюте
меж героином и юридическим казусом,
из прорехи которого лезут мёртвые осы.
Я твоя смерть, твой верблюд, твоя вечная дева.
Отвергая бога, глотаешь Рака, красного словно опухоль.
Глотаешь время и дали — двух поросят.
Не важно, убил ты бога или родил, а важно
пламя, в котором ты сам стал Богом —
нелепым словом из пяти букв, где одна похожа
на виселицу, вторая на руль лендровера,
а последняя на тело девки, раскинувшей голые ляжки.
Все это я говорю в тишине.
Я говорю для вепря, осла и мухи —
я говорю для придорожного камня и ногтя,
для трёхгодичной давности квитанции об оплате.
И огонь брызжет из пасти моей, вопя, как петух: с добрым утром.
Я говорю это, лёжа в песке, чтобы встать
и плюнуть в то углубленье, откуда я родом.
Сколько квадриллионов ангелов оживит мой плевок!
Не ищи деву — она в тебе.
Не ищи дерева — оно в тебе.
Не ищи пещеру с вороной — она в тебе.
И не ищи Бога.
Червь о ста тысячах крыл летит надо мной,
с женской грудью, с головой мёртвого кролика,
разрушает миры.
А я пью из следа верблюда протухшую воду
и продолжаю путь.





ЯНВАРЬ

Адам уходит от Евы, как белая роза от чёрной.
Между лопаток костёр полыхает — память о райском свете,
но яблочный воздух хрустит и гудит, как горны,
и бросает их вновь друг в друга, сломав затылки.

Как снежок вбивают в снежок, так и лица вбиты
в одно, развернув на четыре стороны света
голубые и пару карих. А мимо в битву
маршем идёт легион, колышась в напоре лета

с муравьиной зеленью, с соловьём, гремящим в державных арках,
раскрытых настежь — теперь уже до победы.
И венки плывут по каналам в речистых парках
в честь Фонтаний святых и нимф серебристых Леты.

Бог Янус стоит в Михайловском замке, Фёдор
смотрит, как снег идёт за двоих, за троих, за многих.
Януарий — странник, стоящий на месте, свёрток
с небытием — хорошеет, как яхта в высоком доке.

Фёдор видит — идут солдаты, со спин их смотрят:
ягуар по горло, Иван-да-Марья по плечи,
а ещё прорастает лавр, шумный от ветра с моря,
или свечи горят, говорят человечьи речи.

Бог небесного свода! человеков хранитель от мига,
когда Спермус, как лев с клинком в загустевшей лапе,
первым прорвался к цели и стал над прудом, как липа,
не зная, зачем ему пруд, все эти глуби, хляби.

Фёдор смотрит, как снег летит, укрывая Невский,
пахнет ёлкой и мёдом, змея лежит на комоде,
свитая в обруч, в венок, и белы занавески,
подрагивая от удара топора по мясницкой колоде.

Бог, растущий из пустоты, заключенной в рёбрах,
кажущий лики ангелам в паутине,
обворовывающий живых — их отличая от мёртвых,
переча вестнику в небе и Богу в пустыне!

Ты расти, моя снежная лапа, бедные люди,
говорит ей Федор, плещась молоком в бидоне,
и ложится в неё, и целует бедные груди,
и плывет в море света, ничей, как тритон в тритоне.






АНДРЕЙ ТАВРОВ
на Середине мира.


Ответ Фаусту.: стихи 80-х годов.

Альба: стихи 80-х гг.

Зима Ахашвероша: из книги.

Из «Часослова Ахашвероша».

Свет в каждом разломе
из цикла "данте"

О поэзии ЧНБ

О книге Вадима Месяца





алфавитный список авторов.
станция: новости
многоточие
на середине мира
новое столетие
город золотой
Hosted by uCoz